Никита шагнул в пустоту, понуждая Алёну попятиться, но тут же подхватил её под попу, прижимая к стене. К чёрту кровать, она готова была отдаться ему ещё в лифте, а здесь, где была окутана запахом Никиты, все преграды исчезли. С трудом соображая, Алёна избавила Никиту от джинсов, пока он задирал её юбку и стаскивал бельё. Колготки, ожидаемо, порвал, и они повисли где-то в районе колена. — Никит… — Его имя сорвалось в тишину, разбавляемую лишь надсадным тяжёлым дыханием и влажными звуками поцелуев. — Трахни меня… То, что происходило дальше, было больше похоже на обоюдное насилие. То ли Никита брал её, то ли она — Никиту. Губами, языком, руками — были только ласки, больше похожие на что-то животное, на грани со звериным; стоны, переходящие в крики и мольбы. При этом Алёна не знала, о чём умоляет Никиту. Всё с ним было настолько острым, что от этого вены внутри наполнялись нестерпимым жаром. То, как он ласкал её, то, что она позволяла ему делать с собой. Трахать, как он хотел, иметь во все места и осознавать, что ни с кем до Никиты у неё не было ничего подобного. И уж точно не будет после. — Фух… Я больше не могу, — откатившись в сторону, когда Никита кончил во второй раз, призналась Алёна. Она лежала на его постели, полностью обнажённая, с бесстыдно раздвинутыми ногами, между которых саднило, чувствовала внизу живота сладко-болезненное удовольствие, и пыталась восстановить дыхание. — А я думал, перекур и продолжим. — Нет… пожалей тётю Алёну. Я себя загнанной лошадью чувствую. — А я, значит, кто-то вроде зоофила. — Никит… не смеши меня. Смеяться тоже нет сил. Попить есть чего-нибудь? — Сейчас принесу. Алёна наконец повернулась на бок, подперла голову рукой и проследила взглядом за Никитой, который не озадачившись тем, чтобы одеться, прошёл к выходу из спальни. А она снова его хотела — конечно, не до такой исступлённой жадности, как то было, когда только оказались здесь, но всё равно желала. Чтобы только то безумие, в которое она так глубоко погружалась, когда была с Никитой, не заканчивалось. — Держи. — Он вернулся, протянул ей упаковку сока, из которой Алёна жадно отпила. — Есть не хочешь? — Неа. Пока нет. Дома перехвачу. — М-м-м. — Что? — Почему до утра не хочешь остаться? — Потому что мне завтра на работу к восьми. — Я тебя отвезу. — Я же в своём, царском. Мне надо переодеться. — Тогда не будем спать до шести, а в шесть поедем к тебе, потом на работу. — Чтобы я была как варёная сосиска? Ну уж нет. — Ясно. — Ну, Никит. Ну не дуйся. Точнее, не делай то, что делаешь сейчас. Я обязательно у тебя переночую, но не в эту ночь. Идёт? — Идёт. Он отвернулся, поднял с пола пульт от телевизора и принялся щёлкать каналы, вызывая у Алёны улыбку, которую она даже не сдерживала.

Об этой истории
Сколько бывает измен, столько можно написать о них историй. Эта — будет о том, как можно оказаться на изнанке собственной жизни, где слишком больно и горько. О том, как можно потерять всё, но обрести гораздо больше. И о том, как можно изменить. Себя. Или себе. Изнанка Полина Рей Сколько бывает измен, столько можно написать о них историй. Эта — будет о том, как можно оказаться на изнанке собственной жизни, где слишком больно и горько. О том, как можно потерять всё, но обрести гораздо больше. И о том, как можно изменить. Себя. Или себе. ЧАСТЬ 1 ЧАСТЬ 1 ОТРЫВОК 1 — Да мать твою, куда ты прёшь? — Никита! Ну ты вообще монстр. — Да он сука просто. — Хорошо, что я не леди. — Хорошо, что мне не хочется извиниться. — Хам. — Ещё какой. Алёна поджала губы и посмотрела на Никиту внимательнее. Молод, горяч, машину ведёт жёстко, то перестраиваясь так, что приходится оттормаживаться, то матерясь, когда его подрезают. Если бы не была в подпитии, наверное, уже бы возмутилась. Но кричащая из динамиков музыка, ветер, долетающий в приоткрытое окно, молодой парень за рулём, который едва ли не в сыновья ей годился — всё это стирало границы. — Во всём такой? — Что вы имеете ввиду? — Да ничего. Алёна поморщилась. Это его обращение на «вы» неприятно резануло слух. — Хочешь, на «ты» перейду? Он что, мысли читает? Алёна снова посмотрела на Никиту. Красивый, даже слишком. Будь ей лет на пятнадцать меньше, она бы показала этому парню, по чём фунт лиха. Но он был не просто непростительно молод, но ещё и я





