Он принес с дневного обхода бидончик с березовым соком – холодным, слегка терпким, пахнущим весной и деревом. «Пей, витамины», – бросил, ставя его на стол. Потом – кусок черной, как обугленное дерево, чаги. «Мать всегда заваривала, говорила, от желудка помогает». А однажды после дождя положил на подоконник ее комнаты несколько стебельков ландышей с капельками воды на белых, поникающих головках.
Но самый важный подарок случился неделей позже. Петр, покопавшись на запыленной веранде, внес в её комнату что-то тяжелое, завернутое в старую мешковину. Сдернул ткань, и Мария ахнула.
На столе стояла швейная машинка. Старая, деревянная, на чугунной подставке, с черным, лакированным корпусом и изящными золотыми виньетками. «Зингер». Машинка, на которой шила когда-то его мать. Петр протер тряпкой пыль с игольной пластины.
– Думаю, тебе пригодится. А то стоит без дела в углу. Может, чехол на неё сошьешь, чтобы не пылилась.
Мария подошла, боясь дотронуться. Она провела пальцами по холодному, узорчатому чугуну, покрутила маховое колесо. Оно провернулось с тихим, шелковистым урчанием – механизм был в идеальном порядке, смазанный и исправный. Это был не просто инструмент. Это была доверенная ей семейная реликвия. А еще признание ее мира, ее тихого простого рукоделия.
Однажды, в субботу, когда Петр съездил в райцентр с отчетом, он привез оттуда не только гвозди и пачку махорки, но и сверток, который молча положил перед ней. Развернув, Мария увидела отрез ткани. Не обычный ситец в мелкий цветочек, а плотный сатин нежного, василькового цвета, с едва заметным белым горошком. Красивая, совершенно не практичная для работы во дворе, ткань для платья. Летнего.
– Твои платья уже поистрепались, – пробормотал он, глядя куда-то мимо. – Сошьешь себе что-нибудь. Ты же сможешь.
Мария смогла лишь кивнуть, сжимая в руках прохладный, шелковистый материал. Глаза ее наполнились слезами, и это были слезы такого щемящего, светлого счастья, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. Оказывается, он всё видел. Видел ее обноски, ее старое серое тряпье. И ему захотелось это изменить. Сделать подарок ей. Не какой-то другой, нарядной женщине, а ей.
Сердце Марии, разбуженное той ночью в бане, теперь раскрывалось с каждым днем все больше, как яблоневая почка под теплым майским дождем. Она ловила себя на том, что ждет возвращения Петра с работы, прислушивается к шагам во дворе. Что готовит его любимую творожную запеканку (как-то он обмолвился, что мать такую для него пекла), что гладит его одежду с особым старанием. Она привязывалась к нему всей душой, этой тихой, глубокой привязанностью, которая рождается из ежедневной заботы, из общего молчаливого труда, из этих вот немых, но таких красноречивых знаков внимания.






