ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Делом займись Ольга Усачева Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Глава 1. (Мария). Чужой муж Глава 1. (Мария). Чужой муж Мария лежала неподвижно на спине, вдавливаясь в упругий матрац, и прислушивалась. Из-за стены доносился ровный мужской храп. Петр. Муж. Чужой мужчина, в чьем доме она оказалась по милости случая. Мысли путались, сон бежал прочь. А желание сходить по малой нужде, назойливое и болезненное, становилось все нестерпимее. С ней такое случалось, когда она переживала из-за чего-то, могла за ночь раза три в туалет сходить. Покойный муж Василий никогда этого не понимал, и Мария стыдилась

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она кивнула и, взяв свое чистое белье, вышла. Петр сидел, уставившись в потухшую печь, и в голове снова прокручивал моменты сегодняшнего ада. «Искры, – думал он. – Одной искры хватило от чьего-то костра, от окурка. И пошла гулять смерть».

Через некоторое время, когда ужин в животе немного улегся, а внутренняя дрожь поутихла, он вышел во двор подышать ночным воздухом. Ночь была прохладной, звездной, и после дымного ада она казалась невероятно чистой и спокойной. Он сделал несколько шагов, закурил. И тут его взгляд упал на баню. В маленькое, запотевшее банное окошко. Из окошка лился теплый, желтый свет маленькой лампочки.

Он не хотел подсматривать. Это было против его правил. Но ноги будто приросли к земле.

В прямоугольнике света он увидел обнаженную Марию. Она стояла спиной к окошку, подняв руки, поливая себя водой из ковшика. И в этом движении, в линии ее спины, в мягком изгибе плеч, в округлости бедер, внезапно открылась вся ее женственность. Не яркая, не вызывающая, как у Зины, а какая-то… настоящая. Мягкая полнота ее тела, которую он раньше считал «рыхлой», в свете лампы и парах бани обрела плавность, нежность линий. Кожа на плечах и спине, обычно скрытая под серыми одеждами, казалась ослепительно белой, почти фарфоровой, и на ней, россыпью золотых веснушек, играли тени от пламени. Мокрые, бесцветные волосы, собранные на макушке, открывали неожиданно изящную, уязвимую линию шеи.

У него перехватило дыхание. Все усталость, вся горечь пожара мгновенно испарились, смытые этой волной немого изумления.И это была не похоть. Похоть – это про Зину, про грубое, быстрое желание. То, что он почувствовал сейчас, заставившее его сердце сделать один тяжелый, неправильный удар, а затем замерло. Этим чувством была нежность. Острая, почти болезненная. И ощущение чего-то бесконечно настоящего, простого и чистого, как эта вода, как этот пар, как ее тело, лишенное теперь всех уродующих страхов и серых тряпок.

Он увидел не «некрасивую Машку». Он увидел женщину. Свою женщину. Ту, что топила ему баню, варила щи, молча сажала картошку и, наверное, сейчас так же молча и старательно отмывала с себя всю усталость, которую принес сегодняшний день.

Ему стало дико стыдно. Он отступил от окна так резко, что споткнулся о кадку. Звук был негромкий, но внутри бани движение замерло. Петр, сгорая от смущения, быстро, почти бегом, вернулся в темноту сеней. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному косяку двери, и слушал бешеный стук своего сердца. В ушах гудело, но уже не от гула трактора или треска пожара. Гудела эта новая, непонятная нежность, в которой теперь навсегда жил образ белой спины в золотистом свете лампы.

Весь его прежний, простой и ясный мир перевернулся. Он чувствовал не ярость и не усталость, а глубочайшее, всепоглощающее смятение.