Она кивнула и, взяв свое чистое белье, вышла. Петр сидел, уставившись в потухшую печь, и в голове снова прокручивал моменты сегодняшнего ада. «Искры, – думал он. – Одной искры хватило от чьего-то костра, от окурка. И пошла гулять смерть».
Через некоторое время, когда ужин в животе немного улегся, а внутренняя дрожь поутихла, он вышел во двор подышать ночным воздухом. Ночь была прохладной, звездной, и после дымного ада она казалась невероятно чистой и спокойной. Он сделал несколько шагов, закурил. И тут его взгляд упал на баню. В маленькое, запотевшее банное окошко. Из окошка лился теплый, желтый свет маленькой лампочки.
Он не хотел подсматривать. Это было против его правил. Но ноги будто приросли к земле.
В прямоугольнике света он увидел обнаженную Марию. Она стояла спиной к окошку, подняв руки, поливая себя водой из ковшика. И в этом движении, в линии ее спины, в мягком изгибе плеч, в округлости бедер, внезапно открылась вся ее женственность. Не яркая, не вызывающая, как у Зины, а какая-то… настоящая. Мягкая полнота ее тела, которую он раньше считал «рыхлой», в свете лампы и парах бани обрела плавность, нежность линий. Кожа на плечах и спине, обычно скрытая под серыми одеждами, казалась ослепительно белой, почти фарфоровой, и на ней, россыпью золотых веснушек, играли тени от пламени. Мокрые, бесцветные волосы, собранные на макушке, открывали неожиданно изящную, уязвимую линию шеи.
У него перехватило дыхание. Все усталость, вся горечь пожара мгновенно испарились, смытые этой волной немого изумления.И это была не похоть. Похоть – это про Зину, про грубое, быстрое желание. То, что он почувствовал сейчас, заставившее его сердце сделать один тяжелый, неправильный удар, а затем замерло. Этим чувством была нежность. Острая, почти болезненная. И ощущение чего-то бесконечно настоящего, простого и чистого, как эта вода, как этот пар, как ее тело, лишенное теперь всех уродующих страхов и серых тряпок.
Он увидел не «некрасивую Машку». Он увидел женщину. Свою женщину. Ту, что топила ему баню, варила щи, молча сажала картошку и, наверное, сейчас так же молча и старательно отмывала с себя всю усталость, которую принес сегодняшний день.
Ему стало дико стыдно. Он отступил от окна так резко, что споткнулся о кадку. Звук был негромкий, но внутри бани движение замерло. Петр, сгорая от смущения, быстро, почти бегом, вернулся в темноту сеней. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному косяку двери, и слушал бешеный стук своего сердца. В ушах гудело, но уже не от гула трактора или треска пожара. Гудела эта новая, непонятная нежность, в которой теперь навсегда жил образ белой спины в золотистом свете лампы.
Весь его прежний, простой и ясный мир перевернулся. Он чувствовал не ярость и не усталость, а глубочайшее, всепоглощающее смятение.






