ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Делом займись Ольга Усачева Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Глава 1. (Мария). Чужой муж Глава 1. (Мария). Чужой муж Мария лежала неподвижно на спине, вдавливаясь в упругий матрац, и прислушивалась. Из-за стены доносился ровный мужской храп. Петр. Муж. Чужой мужчина, в чьем доме она оказалась по милости случая. Мысли путались, сон бежал прочь. А желание сходить по малой нужде, назойливое и болезненное, становилось все нестерпимее. С ней такое случалось, когда она переживала из-за чего-то, могла за ночь раза три в туалет сходить. Покойный муж Василий никогда этого не понимал, и Мария стыдилась

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мария со слезами смотрела, как гибнет единственно красивое, что было в ее жизни, и чувствовала, как с каждым ударом его сапога в ней самой что-то ломается.

После этого начались болезни. Как будто все силы из неё вытянули, голова каждый божий день болела, в глазах темнело. Врач в сельской амбулатории разводил руками: «Нервы, гражданка Шумилина, нервы. Попейте валерьянки». Василия ее слабость бесила еще больше. «Прикидываешься больной, стерва, от работы отлыниваешь!»

Его смерть в пьяной драке стала для Марии… избавлением. Горьким, стыдным, но избавлением. На похоронах она не могла выдавить ни слезинки, только чувствовала ледяную пустоту внутри и жгучий стыд за эту пустоту.

И вот теперь она здесь. В чистой, почти пустой комнате. В тишине. Рядом за стеной – чужой, молчаливый мужчина, который подал ей ведро, чтобы она не пошла ночью на холод.

Марие до сих пор казалось, что она спит и вот-вот проснется. Этот мутный сон начался еще на похоронах мужа. Она помнила шепотки за спиной: «Машка-то даже слезинки не пролила. Мужик помер, а она как не родная». «Ох, горюшко! Такой молодой. Тридцать три года всего. Возраст Христа. И не пожил совсем». «И не говори! Ему бы бабу нормальную, а не эту мышь серую. Не гулял бы тогда, домой бы бежал. А тут от тоски, знамо дело, балагурил. Парень-то видный, а дома эта немурыка сидит».

А Мария не обращала на эти пересуды никакого внимания. Она понимала, что для вида надо плакать, убиваться по мужу, но в душе теплилось чувство, что она вырвалась из капкана.

Одна! Она теперь может жить одна! Не бояться грохота мужниных сапог, не вздрагивать, когда он приходит пьяный домой. Будет она жить тихой вдовой, спокойно рукодельничать, и никто не будет подгонять «Делом займись!»

Она не чувствовала ноябрьский холод, пронизывающий её на кладбище до костей, в душе у неё было тихо и тепло. И стук заледенелой земли о крышку гроба отсчитывал секунды до того момента, когда она сможет, наконец, остаться одна дома.

Но эта надежда на тихую жизнь разбилась почти сразу. На поминках брат Василия, Николай, выпил. Мария видела по его глазам, что он вот-вот что-то скажет. Она всегда побаивалась шурина, еще больше, чем мужа. И предчувствие её не обмануло.

Дождавшись, когда все согреются и выпьют по рюмке за брата, Николай громко стукнул ложкой по столу, привлекая внимание. Все затихли, как кролики в клетке. Николай встал, широким жестом огладил усы и хрипло, с вызовом посмотрел на Марию.

– Я чего сказать-то хотел. Ты, Машка, зла на меня не держи, но придется тебе из дома этого съехать. Тут такое дело – дом-то этот наш, отцовский. По бумагам так и записано: на меня, Николая, и на покойного Василия. А ты, Машка, посторонний человек. Так что закон на моей стороне. Батя его сыновьям строил. Васька первый женился, вот его здесь и поселили.