И в этот момент Петр понял: он был не один перед этим зрелищем, он делил его с ней. Они были теперь частью этого большого, важного события Родины.
Следующие две недели стали для них временем молчаливого единения. Ритуал закрепился. Телевизор теперь включался каждый вечер ровно в девять.
Они не обсуждали спорт. Они его переживали. Когда советский тяжелоатлет Варданян заходил на рекордную попытку, в доме воцарилась такая напряженная тишина, что слышно было, как трещит накал в кинескопе. Штанга оторвалась от помоста, замерла на выпрямленных руках… Петр не выдержал. Он вскочил, сжав кулаки, и рявкнул в экран:
– Давай, армянин! Держи!
И когда судьи зафиксировали успех, он, смущенно откашлявшись, опустился на стул, бросив на Марию быстрый взгляд. Их взгляды встретились. В его – смущение и озорная искра. Она в ответ улыбнулась. Робко, одними уголками губ.
В другой раз, когда показывали художественную гимнастику, Мария, не сдержавшись, тихо ахнула:
– Какая красота-то! Прямо как балерины.
Петр ничего не сказал, только согласно кивнул, не отрывая взгляда от экрана. В ее словах не было пафоса, только чистое восхищение, и он его разделял.
Они болели за наших. За пловцов, борцов, гимнасток. Каждая золотая медаль была их маленькой, общей победой. В эти часы у экрана стиралось всё: дневная усталость, его угрюмость, ее робость. Они были просто советскими людьми, гордящимися своей страной. Телевизор стал окном в другой большой мир, но странным образом он же и сблизил их в их собственном, маленьком мирке.
Их редкие разговоры стали теперь больше, чем хозяйственные обсуждения.
– Завтра, слышал, бокс будут показывать, – мог бросить Петр за ужином, отламывая хлеб.
– А я сегодня в конторе слышала, наши девушки в гимнастике опять золото взяли, – сообщала Мария, и в ее голосе звучала непривычная нотка гордости.
3 августа, вечер закрытия Игр, был особенным. Петр включил телевизор раньше обычного. Настроение было одновременно праздничным и грустным. Они смотрели финальную церемонию, и вот на стадионе появилась огромная фигура олимпийского Мишки. Зазвучала щемящая песня: «До свиданья, наш ласковый Миша…». И тысячи людей на стадионе вскинули головы ввысь, вытирая слезы на глазах…
Петр сидел, не двигаясь, но внутри у него всё сжалось. Это было прощание с чем-то светлым и общим, что две недели объединяло всю страну, а их с Марией – особенно. Он видел краем глаза, как она украдкой смахнула слезу. И его собственная, мужская, непоказная грусть нашла в этой слезе отзвук.
Когда гимн отзвучал и экран потух, в доме повисла особая, торжественная тишина.
– Вот и всё, – глухо сказал Петр, вставая. – Закончилось.
– Да… – тихо отозвалась Мария. – Жалко как-то.
Он постоял, глядя на темный квадрат «Рубина».
– Ничего. Хорошие Игры были. Наши молодцы.






