Он сказал это не про спортсменов. Или не только про них. Он сказал это про них двоих. Про эти две недели. Про то, что они – «наши».
***
Праздник в сельском клубе в честь закрытия Олимпиады был шумным, пьяным и душевным. Каждый принес на стол что-то из дома. Кто пироги, кто домашний сыр или колбасу. Да и урожай уже поспел к августу, на столе лежали горками малосольные огурцы, молодая отварная картошка и зелень. Гармонист лихо заводил «Катюшу» и «Олимпийский огонёк».
Петр пришел с Марией. Потому что хотел, и так было правильно. Она сидела рядом с ним за столом, в своем новом, васильковом платье в горошек, которое сшила сама. Оно было простого фасона, но сидело на ней хорошо, подчеркивая плавные линии, и цвет делал ее кожу светлее, а глаза – чуть ярче. Она была тиха, как всегда, но в ее позе не было прежней съежившейся готовности к удару.
Беда пришла, как всегда, с водкой. Николай, брат ее покойного мужа, давно уже ходил мрачнее тучи, посматривая на них со злобой. И вот, разогревшись, он поднялся, пошатываясь, с рюмкой в руке.
– Ну что, земляки! Выпьем за победы наших! – гаркнул он. – И за то, что наши бабы не отстают! Одни за спортсменов болеют, а другие… – он язвительно посмотрел на Марию, – другие за новых мужиков охотятся, пока старые в земле не остыли! Быстро ты, Машка, устроилась. Ваську не успели как следует оплакать, а ты уж в новой избе хозяйничаешь. Нашла себе тихого, да? Бирюка, который за тебя горой встанет?
Смешки вокруг стихли. Мария побледнела, будто ее облили ледяной водой. Она опустила глаза, ее пальцы вцепились в край скатерти.
Петр не шелохнулся. Он медленно поставил свой недопитый стакан морса на стол. В нем все закипело – не слепая ярость, а холодное, сфокусированное бешенство. Всё его существо, привыкшее в лесу оценивать угрозу за долю секунды, уже сделало вывод. Это был не просто пьяный бред – это было покушение на то, что он построил с таким трудом. На их тишину. На их покой. На ее покой. Это был вызов ему, как хозяину, как мужчине. И на такой вызов отвечают не словами.
– Николай, – сказал Петр, и его голос, спокойный, прозвучал громко в замершем зале. – Заткнись. И сядь.
– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – Николай сделал шаг вперед, размахивая рюмкой. – Ты что, за эту… за эту тряпичницу заступаешься? Красавицу себе нашел, нечего сказать!
Больше Петр слов не тратил. Он встал. Медленно, как поднимается медведь. Его движения были лишены суеты. Он сделал два шага, отвел руку Николая с рюмкой и со всего размаху врезал ему в скулу.
Тот не ожидал такой резкости и мощи. Грохнулся на пол, опрокинув лавку. В клубе повисла звенящая тишина, нарушаемая только хрипом ползающего под столом Николая.
– Кто еще хочет про мою жену что сказать? – спросил Петр, обводя взглядом собравшихся.






