И тут, в промежутке между схватками, она, вся в поту, со слезами на глазах, прошептала:
– Петр… а если… если девочка? Ты хотел сына… Мужику сын нужен…
Он удивился. Он и не думал, кто будет. Для него было чудом уже само это дитя, этот факт.
– Дура, – сказал он хрипло, вытирая ей мокрый лоб. – Какая разница? Лишь бы здоровый. Лишь бы ты… Лишь бы вы были.
И погладил ее по животу – что стал центром их вселенной. – И девочке буду рад, и пацану.
Его слова, простые и твердые, как скала, стали для Марии той опорой, за которую можно было ухватиться в водовороте боли и страха.
Роды были долгими и трудными. Петра всё-таки под конец выгнали из родильной и он стоял за дверью, стиснув кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он слышал сдавленные крики Марии, приглушенные голоса женщин, и время растянулось в бесконечность. Он мысленно молился – не Богу, в которого верил смутно, а силе леса, земли, жизни, – чтобы все было хорошо. Чтобы она выстояла.
И вот – первый, чистый, пронзительный крик. Крик жизни. Петр вжался в дверной косяк, не веря ушам. Потом дверь приоткрылась, и уставшая, но сияющая акушерка выдала долгожданное.
– Поздравляю, папаша. Дочка. Здоровая, крепкая. Мать твоя молодец.
Он ворвался в родильную. Воздух пах паром, кровью и чем-то новым, незнакомым – молоком и детской кожей. Мария лежала на кушетке, бледная, изможденная, но с таким светом на лице, какого он никогда не видел. И на ее груди лежала их дочь.
Акушерка бережно передала ему ребенка. Петр, вдруг почувствовавший себя неуклюжим великаном, принял младенца с невероятной, почти смешной осторожностью.
В пеленке было крошечное, красное, сморщенное личико. Совершенное. На нем – пушок светлых волос, точь-в-точь как у Марии. И когда малышка, почувствовав новое прикосновение, сморщила носик и медленно открыла глаза, Петр увидел, что они серые, как у него.
В этот момент с ним случилось что-то, что перевернуло весь его внутренний мир. Вся ярость, вся суровость, вся накопленная за жизнь броня растаяла, испарилась. Его лицо, обычно такое жесткое, озарилось изнутри. Немой, бесконечной нежностью и любовью, столь огромной, что она физически распирала грудь. Он не мог оторвать глаз от этого крошечного существа. Его дочь. Его кровь. Его продолжение.
***
Через несколько дней их выписали из маленького сельского роддома.
Петр вез их домой на машине, выпрошенной у председателя. Мария, уже окрепшая, полулежала на заднем сидении, держа дочку. Варей они решили назвать её, в честь покойной матери Петра. Он сам сидел рядом на переднем сидении, оборачиваясь каждые две минуты, чтобы убедиться, что они тут, с ним.
Дома Петр внес Марию на руках через порог, по старому обычаю, а потом так же бережно принял из ее рук спящую Вареньку.






