Рядом на маленьком деревянном столе среди желтых листов исписанной бумаги, заляпанной чернильными пятнами, засохших крошек и полупустой бутылки из-под дешевого вина полыхала покосившаяся свеча. Пламя медленно раскачивалось из стороны в сторону, изредка сжигая пыль, поднимающуюся с пола. Мотылек залетел в комнату и начал кружиться. Тени от его крыльев падали на стены, бегали повсюду, играя между собой. Он плавными рывками бросался на них, как вдруг в нечетких линиях, оживших на стене, проявился силуэт юной мадемуазель. Художник порхал по комнате, рисовал ее имя, рисовал ее улыбку. Он размахивал крыльями, как кистями, швыряя вокруг полупрозрачные краски, сохраняя для себя ее волшебное очертание, запоминая ее неповторимый образ. Завершив ее портрет, он начал танцевать с ним, кружиться от удовольствия.
– В твоих устах найдет ответы, лишь прикоснувшись к телу. Ведь в ароматах расцветающей сирени он вечно опьяняет счастьем душу, познавая вновь тебя. Пробираясь терниями, сквозь жизни, к искрам, к благодати и радости твоей. О, дивный вечер, восторженный, блистательный финал!
Когда сюита подошла к концу, мотылек бросился на горящую свечу. В свои последние секунды на пути к очередному перерождению, находясь во власти неописуемой боли от полыхающих крыльев, он упал на бумагу, пытаясь поджечь ее своим растекающимся в языках пламени тельцем. Листы вспыхнули и озарили комнату пробуждающим светом. Месье Шенье открыл глаза и вскрикнул. Стол был охвачен огнем, который быстро расползался во все стороны. Он собирался забрать с собой все, что находилось в комнате. Он мог перейти в соседние помещения и завладеть домом. Он был всемогущ, страшен. Но перепуганный месье Шенье не дал огню шансов. Он схватил полыхающий стол и через окно выбросил на улицу. Ударившись о мостовую, тот сразу же разлетелся на части, которые вскоре потухли. Бутылка также разбилась, и остатки вина разлились по дороге, заполняя углубления между серыми камнями. Ветер поднял обгоревшие страницы и поволок вдоль домов, соскабливая ими многолетнюю грязь из-под прохудившихся входных ступенек.
Месье Шенье даже не попытался собрать разбросанные по улице листы. Он неторопливо оглядел то, что раньше называлось столом, попинал его пару раз, выругался, а потом равнодушно скрылся за своей дверью, отправляясь досматривать внезапно прервавшийся сон. А истерзанные огнем рукописи всю ночь продолжали скитаться по дремлющему городу. Они прилипали к дверям, жаждали проникнуть через окна и как, брошенные своей семьей неугодные подрастающие наследники, лежали вдоль пустых озлобленных улиц в мольбах о подаянии. Их буквы стирались, пачкались и пропадали.






