ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вот вляпался... Той самой картины с обезумевшим Грозным и убитым сыном больше не будет. Я, простой в общем-то ветврач, умудрился изменить историю. Теперь нужно выжить на конном дворе и навести там порядок. Но для начала надо бы от царского гнева уберечься. ... Прогрессорство? Надо подумать... Коновал Виктор Гросов Вот вляпался... Той самой картины с обезумевшим Грозным и убитым сыном больше не будет. Я, простой в общем-то ветврач, умудрился изменить историю. Теперь нужно выжить на конном дворе и навести там порядок. Но для начала надо бы от царского гнева уберечься. Прогрессорство? Надо подумать... Глава 1 Глава 1 Я пришел в себя сжимая рукоять оружия. Ладонь была шире моей, пальцы толще. Костяшки сбиты, на коже старые шрамы. У меня на правом большом пальце восемь лет оставался след от укуса алабая, и я машинально глянул туда. Кожа оказалась чистой, знакомого пятнышка возле запястья тоже не было. Я убрал ладонь и несколько раз пошевелил пальцами. Чувствительность сохранялась, пальцы двигались. Сжал кулак, разжал, коснулся большим пальцем остальных. Мозоли находились не на тех местах, странно все это. За годы работы ветеринаром я привык в непонятным ситуациям, поэтому сначала всегда проверяю то, что можно увидеть и потрогать. Испугаться я толком еще не успел. Моргнул, перевел взгляд с ближайшей стены на дальний угол. Со зрением все было нормально. Коснулся пальцем кончика носа одной рукой, потом другой. Потоптался на месте. Ноги были длиннее моих, и ощущение собственного роста

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Когда человек орет, хотя бы понятно, направление этой злости. После тихого вопроса все в комнате еще внимательнее уставились на царя.

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.

Иван Васильевич посмотрел на мою руку. Под тканью уже нарастала припухлость.

Я молчал. Елена пошевелилась на лавке. Царь сразу повернулся к ней, и она опустила глаза. Одна из женщин наконец решилась подойти, однако Елена остановила ее легким движением ладони.

Теперь она боялась уже и за меня. Слишком внимательно следила за происходящим и, похоже, прекрасно понимала, что удар, предназначенный ей, принял Сухой. Расплатиться за это я мог прямо сейчас.

Иван Васильевич снова повернулся ко мне.

— Подыми зенки, пес.

Я подчинился. Мне встречались люди, которые привыкли получать свое благодаря должности. Владельцы хозяйств и начальники умели заставить окружающих соглашаться с собой тупо по праву должности. Иван Васильевич отличался масштабом последствий. Он мог решить судьбу человека почти сразу.

Царь перехватил посох и снова поднял руку, теперь в мою сторону.

Левая после первого удара почти не годилась для защиты. Я отвел ее ближе к корпусу и остался на месте. За спиной сидела Елена, справа мешала лавка, поэтому нормально отступить не получалось.

Иван Васильевич поднял посох выше плеча. Никто в комнате не решился заговорить.

Я приготовился сместиться вправо и пригнуться. Принимать второй удар рукой совсем не хотелось. Наверное, так тоже нельзя было делать в этом веке, но жизнь мне дорога, инстинкты, чтоб их.

В коридоре послышался шум. У двери кто-то сказал:

— Царевич.

Иван Васильевич повернул голову.

Я сразу ушел вниз и опустился на правое колено. Покров все еще лежал на предплечье, свободный край оказался на полу. Елена подтянула покров к себе, еще сильнее укрываясь им. Мне же из такого положения было проще броситься в сторону, если царь все-таки решит закончить начатое.

В комнату вошел Иван Иванович.

Лицо показалось знакомым по портретам. После той школьной экскурсии я действительно какое-то время увлекался Грозным и его сыновьями. Потом добрался до книг про опричнину и переписку с Курбским. Увлечение прошло, даты перемешались, зато некоторые лица запомнились.

На картине Репина царевич навсегда остался умирающим в руках отца. В комнату вошел мужчина около тридцати, крепкий и широкоплечий. Двигался он быстро.