ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вот вляпался... Той самой картины с обезумевшим Грозным и убитым сыном больше не будет. Я, простой в общем-то ветврач, умудрился изменить историю. Теперь нужно выжить на конном дворе и навести там порядок. Но для начала надо бы от царского гнева уберечься. ... Прогрессорство? Надо подумать... Коновал Виктор Гросов Вот вляпался... Той самой картины с обезумевшим Грозным и убитым сыном больше не будет. Я, простой в общем-то ветврач, умудрился изменить историю. Теперь нужно выжить на конном дворе и навести там порядок. Но для начала надо бы от царского гнева уберечься. Прогрессорство? Надо подумать... Глава 1 Глава 1 Я пришел в себя сжимая рукоять оружия. Ладонь была шире моей, пальцы толще. Костяшки сбиты, на коже старые шрамы. У меня на правом большом пальце восемь лет оставался след от укуса алабая, и я машинально глянул туда. Кожа оказалась чистой, знакомого пятнышка возле запястья тоже не было. Я убрал ладонь и несколько раз пошевелил пальцами. Чувствительность сохранялась, пальцы двигались. Сжал кулак, разжал, коснулся большим пальцем остальных. Мозоли находились не на тех местах, странно все это. За годы работы ветеринаром я привык в непонятным ситуациям, поэтому сначала всегда проверяю то, что можно увидеть и потрогать. Испугаться я толком еще не успел. Моргнул, перевел взгляд с ближайшей стены на дальний угол. Со зрением все было нормально. Коснулся пальцем кончика носа одной рукой, потом другой. Потоптался на месте. Ноги были длиннее моих, и ощущение собственного роста

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Правой ногой пришлось сильно упереться в пол. С одного колена остановить взрослого мужчину в полном замахе я все равно не смог бы. Мне требовалось только испортить направление удара. Еще раз. Какой же трудный денек выдался, да, Сухой?

От рывка ткань натянулась. Я перехватил ее ближе к посоху, костяшками на мгновение задел пальцы Ивана Васильевича и потянул. В тот момент я думал только о голове царевича и тяжелом конце посоха.

Иван Иванович успел повернуть лицо.

Из-за моего рывка Иван Васильевич задел его вскользь, от верхней части скулы к виску. Царевич дернулся и отступил на полшага, однако удержался. На коже сразу появился порез, из которого кровь потекла по щеке.

Я сумел второй раз за несколько минут защитить этим покровом второго человека. Впору эту ткань в музей отдать, ведь это уже историческая вещь, легендарная. Всегда, когда я нервничаю, мне в голову приходят глупости. Это был тот самый случай. Я хоть и успел скорректировать удар и отклонить его чуть в сторону, но умудрился потерять сознание и распластался между отцом и сыном.

Иван Иванович выпрямился и приложил ладонь к виску. Несколько секунд разглядывал кровь на пальцах, потом перевел взгляд на жену и отца. Сознания он не терял и, похоже, пока сам пытался понять, насколько сильно его задело.

— Иван… — позвала Елена.

Она поднялась с лавки, придерживая живот, и подошла к мужу. Царевич сразу повернулся к ней, коротко коснулся плеча, словно проверял прежде всего ее состояние, и снова посмотрел на отца.

Он перестал спорить. На лице была растерянность человека, который только что понял что произошло. А Иван Васильевич стоял с опущенным посохом напротив.

Несколько мгновений назад он был в ярости. Теперь смотрел на кровь у виска сына и тяжело дышал. Я сразу узнал выражение его глаз.

В Третьяковке именно оно заставило меня задержаться возле картины. Я тогда внимательнее рассмотривал лицо царя. Сильнее всего меня зацепил старик, уже понявший, что натворил.

Историки спорили друг с другом о его характере и нравах, а юному мне страшно нравилось, что через четыре века они все еще не могут окончательно договориться об одном человеке.

Теперь этот человек стоял в нескольких шагах от меня и ничего не объяснял.

У виска блестел пот. Иван Васильевич тяжело дышал и не отрывал взгляда от крови сына. Потом немного ослабил хватку на посохе и сделал полшага вперед. Левую руку поднял, собираясь коснуться Ивана Ивановича, однако остановился.

На Репине отец уже держал сына на руках. Здесь царевич стоял сам, живой, а по щеке текла кровь. Выражение у Ивана Васильевича оказалось тем самым, которое я запомнил в детстве. Я мог путать дату и версии ссоры, зато его лицо на картине прекрасно помнил.

— Иван… — произнес царь.

В голосе не было прежней угрозы.