От поварни тянуло дымом. Я возвращался от гнедого. На высоком крыльце трапезной стоял Евфимий: оперся локтями о перила и смотрел, как двое слуг уносят от амбара пустые корзины.
Подниматься к нему я не собирался. Хотел пройти мимо, только Евфимий сам меня окликнул:
— Ну что, хорош жеребец?
Я поднялся на крыльцо.
— Своенравный.
Евфимий усмехнулся.
— Жив остался, стало быть.
— И я, и конь.
С крыльца хорошо было видно дорогу за внешними воротами. По ней лошадь медленно тащила телегу с узлами. Сбоку мужчина вел на веревке корову. В полутьме я уже с трудом различал лица, но домашний скарб на возу еще можно было разобрать.
Я показал туда:
— Сегодня таких несколько семей встретил. Одни от вас едут, другие к вам. Все имущество на воз, детей наверх — и пошли по морозу.
— К Юрьеву всегда прибавляется людей.
— Федота потому и понесло сейчас?
— Хочет выйти в срок, пока может.
— А если с долгом до следующей недели провозятся?
Евфимий повернул голову.
— Значит, останется до другого срока, коли законного выхода не успеет.
— Год?
— Год.
Я облокотился рядом на перила. От камня снизу тянуло холодом, но в рукавицах руки не мерзли.
— Не могу я этого понять. Почему две недели?
Евфимий терпеливо посмотрел на меня, словно я спрашивал о чем-то давно понятном.
— А сколько тебе надо?
— Месяц хотя бы.
— А другому два. Иной весной захочет, иной перед жатвой скажет, что нашел хозяина получше. Где границу положишь?
— После урожая.
— После урожая у одного хлеб уже обмолочен, у другого еще половина в снопах. В одном селе повинность справили, в другом подводы только назначили. Затем срок и один, чтобы всякий его по-своему не считал.
А за стенами все выглядело проще: срок короткий — надо продлить. А считать от какого дня? Об этом я не подумал.
— Ладно, тогда почему нельзя уйти после расчета? Сошлись по долгу, пожилое внесли — человек свободен.
Игумен повернулся ко мне.
— Весной?
— Если рассчитался.
— Я ему осенью двор дал, весной семенной хлеб выдал. Он вспахал монастырскую землю, посеял и говорит: рассчитай меня, отче, я к боярину пошел. Чем считать станем? Хлеб еще в земле, тягло за двор на год положено. Подмогу он взял, чтобы хозяйство вести. Кто за него доделывать будет?
Пришлось признать:
— Так тоже дурно.
— Потому люди до осени и сидят.
— С осенью понятно. Двух недель все равно мало.
Евфимий молчал, и я рассказал про семью на дороге, ехавшую с сундуком и коровой. Потом про другую, которая искала дорогу в Вышнее. У одного мужика телега сломается — потеряет два дня. У другого хозяин вспомнит старый мешок зерна и потребует свидетелей. Если еще заболеет кто-нибудь, до нового двора можно и не успеть.
— Федоту вчера семь рублей объявили, — добавил я. — Даже если половина долга настоящая, сколько дней они будут разбираться? А Вешняку достаточно тянуть.






