Еще одну избу хозяева заперли; на снегу возле порога следов не было.
— Людей здесь поубавилось? — спросил я.
Конюх посмотрел на тот же пустой двор.
— Всяко бывает. Кто помер, кто двор бросил. Мужиков нынче много в отъезде. С монастырскими подводами ходят, государевы грузы возят. У иных хозяин еще с осени домой не воротился.
В следующем дворе мальчишка лет двенадцати таскал поленья, а женщина рубила щепу возле крыльца.
Мы проехали деревню и вскоре нагнали три воза. На первых двух лежали мешки под рогожами, на третьем везли дрова. Возчики посторонились, пропуская нас. Один окликнул моего спутника, спросил, принимают ли сегодня хлеб у монастырского амбара. Тот ответил, что принимают до вечернего звона. Люди поторопили лошадей и поехали дальше.
Уже через четверть версты нам попалась совсем другая телега. Я сначала решил, что семья едет на ярмарку или к родне. На воз погрузили сундук и две кадушки, рядом уложили мешки. Сверху пристроили скрученную рогожу с деревянной утварью. Между узлами сидели две девочки в тулупчиках. Женщина шла сбоку и вела корову на веревке. Мужчина держался возле лошадиной головы, то и дело поправляя сбившийся ремень.
Семья выезжала из деревни.
— Куда это они со всем домом? — спросил я.
— Может, за Волок, может, дальше. Нынче многие снимаются.
Я оглянулся на телегу.
Через некоторое время нам встретилась еще одна семья. Эти направлялись в монастырские земли. Лошаденка тащила воз со скарбом, сзади привязали козу. Рядом шагали мужчина и двое взрослых сыновей. У развилки они остановились и спросили, как проехать на Вышнее. Конюх объяснил, и старший сразу поторопил остальных: хотел успеть до темноты.
Тут я наконец сообразил: Юрьев день. За неделю до него и в течение недели после крестьянин мог перейти от одного владельца к другому, уплатив прежнему пожилое.
В жизни все выглядело не так просто. Семья тащила с собой весь скарб, везла детей. Скотину гнали рядом с возом. Кто побогаче — с сундуком и коровой, кто победнее — с парой мешков и козой. Ехали в конце ноября по промерзшей колее, надеясь добраться до нового двора раньше снегопада.
Теперь я лучше понял и вчерашнего Федота. Он говорил о пожилом как об одном расчете, а Вешняк выставлял ему еще и зерновой долг. За право уйти надо было заплатить, старые займы и недоимки считали отдельно. В споре о сумме крестьянин терял дни, за которые мог успеть перебраться на новое место.
Про заповедные годы я помнил куда меньше. Их вроде бы ввели к концу правления Грозного из-за войны и разорения. Где именно и как запрещали переходы — тут у меня в голове была обычная каша из школьного курса.
Дальше мы миновали несколько дворов в стороне от большого села. Возле одного хозяин вместе с дочерью перебирал сбрую.






