ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кордекс никогда не был чудом. Он научил её подниматься тогда, когда другие уже не могли встать. ... Заставлял раны затягиваться быстрее, чем это должно быть возможно. Он спасал жизни. Дарил шанс тем, кто стоял на грани. Но у всего есть цена. И однажды Кайра заплатила сполна. Оставшись одна в мире, который не умеет щадить. Когда опасность начинает преследовать её на каждом шагу, дар перестаёт быть спасением. Он становится причиной. Единственное спасение — человек, который поклялся больше не давать ей шанса. Иногда конец — это не выстрел. Иногда конец — это дверь, которая закрывается навсегда.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Женщина закрывает лицо ладонями, а он стоит рядом, не отворачивается, не спешит.

Потом старик — седой, согнувшийся. Его сын не вернулся. Крейден слушает его, склоняет голову, отвечает коротко и серьёзно. В его лице нет холодной маски — есть тяжесть. Ответственность.

Он подходит к каждому, кто потерял. К каждой матери. К каждому брату. К каждому, кто стоит один среди чужих объятий.

Он не прячется от их боли.

И от этого становится ещё тяжелее смотреть.

Это его люди. И он знает их имена.

Когда разговоры заканчиваются, когда слёзы уже не такие громкие, он разворачивается и идёт к базе.

Я смотрю, как он поднимается по ступеням. Как открывает дверь. Как исчезает внутри.

И в этот момент что-то во мне ломается.

Я бегу.

Не думаю. Не останавливаю себя. Пересекаю двор, поднимаюсь по ступеням, толкаю дверь базы и почти бегом поднимаюсь по коридору к его комнате.

Дверь распахивается под моей рукой.

Он стоит у стола, снимает перевязь с меча. Оборачивается.

Наши взгляды встречаются.

Я останавливаюсь на пороге, тяжело дыша.

— Вы вернулись… — вырывается у меня.

Голос дрожит.

— Многие… выжили.

Он смотрит на меня внимательнее. В его взгляде нет прежней ледяной отстранённости. Усталость. И что-то ещё.

— Да, — отвечает он спокойно. — Большинство вернулось.

— Эйрон… ты узнал? Всё хорошо с ним?

На секунду он молчит.

Потом говорит:

— Я узнал.

Я ловлю каждое движение его лица.

— Его убили. Несколько дней назад.

Мир качается.

Я делаю шаг назад, ладонь ищет опору на стене. Слёзы сразу подступают к глазам.

Он видит это. В его лице что-то меняется — напряжение смягчается.

— Не плачь, — говорит тише. — Они больше никому не причинят вреда.

Опускаю голову, пытаясь справиться с волной боли, и вдруг замечаю на его рубашке тёмное пятно.

— Ты ранен? — шепчу.

Он чуть хмурится.

— Ничего серьёзного. Старая кровь. Рана уже затянулась.

Я смотрю на него — на широкие плечи, на сильные руки, на лицо с жёсткой линией челюсти и напряжённым взглядом — и понимаю только одно: он жив, он стоит передо мной, он дышит, и этого достаточно, чтобы внутри всё сорвалось с привычного контроля; я не замечаю момента, когда делаю шаг вперёд, не обдумываю его, не взвешиваю, просто подхожу ближе и обнимаю его крепко, до боли в пальцах, прижимаясь к нему всем телом, так отчаянно, что кажется, если ослаблю хватку, реальность рассыплется, ладони скользят по его спине, ощущая под тканью рубашки напряжённые мышцы, а лицо утыкается в его грудь, где под ритмичным биением сердца наконец приходит одно простое, оглушающее облегчение.

— Я так переживала… за вас всех, — шепчу.

Он не сразу отвечает. Его ладонь поднимается к моему лицу, обхватывает подбородок, заставляя поднять глаза. Пальцы тёплые, сильные. Контроль в каждом движении.

Смотрит на меня так, что дыхание сбивается.