Его люди решили, что её жизнь — разменная монета.
И он отдал приказ.
Грудь сжимается так сильно, что на секунду темнеет в глазах. Внутри поднимается ярость — не крикливая, не истеричная, а холодная, густая, как расплавленный металл. Она течёт по венам, обжигает, выжигает остатки страха.
И этот ублюдок убил Мираю.
Не просто его люди.
Он.
Он пришёл в лес. Он посмотрел на неё. Он позволил клинку войти. Он смотрел, как она падает.
В голове вспыхивает её лицо — светлые волосы, дрожащие губы, взгляд, полный ужаса и веры, что я успею. И эта память разрывает меня изнутри так, что я едва удерживаю себя от того, чтобы броситься на него, даже зная, что это будет глупо и бессмысленно.
Мне хочется, чтобы он почувствовал всё это. Чтобы каждая секунда, которую я пережила, вернулась к нему сторицей. Чтобы его холод треснул. Чтобы в его глазах хотя бы на мгновение появилось то же отчаяние, которое он оставил во мне.
Но я не двигаюсь.
Поднимаю взгляд и удерживаю его на нём. Не опускаю. Не отвожу. Я хочу, чтобы он видел — я знаю.
— Кто ты такой? — мой голос звучит хрипло, но я заставляю его быть твёрдым.
Я на секунду сглатываю, чувствуя, как внутри поднимается огонь.
— Это вы убили мою мать?
Он смеётся.
Это короткий звук, низкий, почти ленивый, и в нём нет ни веселья, ни живости. Этот смех не греет и не колет — он режет. Он звучит так, как звучит металл, когда его проводят по камню.
Он чуть склоняет голову набок, рассматривая меня внимательнее.
— Умная девочка, — произносит он. — Быстро сложила всё в голове. Значит, не придётся тратить время на объяснения.
Его губы растягиваются в лёгкой улыбке, но глаза остаются пустыми, тяжёлыми, холодными.
— Думаю, ты и сама понимаешь, зачем мы тебя искали. И почему пришлось убрать твою мать.
Внутри меня что-то вспыхивает так резко, что на секунду становится трудно дышать. Этот ублюдок говорит о её смерти так, будто речь идёт о сломанной вещи, о досадной мелочи, о препятствии, которое пришлось устранить. В груди поднимается волна — боль, ярость, отвращение, ненависть, — всё сразу, без разделения, без порядка.
Мне хочется вцепиться ему в лицо. Разорвать. Заставить его захлебнуться собственным спокойствием.
Но я остаюсь неподвижной.
— Вы убили мою мать, — говорю я, и голос дрожит не от слабости, а от напряжения. — Из-за какого-то лекарства. Она понятия не имела, что вы от неё хотите. Не знала ни о каком лекарстве. И я тоже ничего не знаю.
Он наблюдает за мной внимательно, изучая каждую мышцу лица, каждую паузу между словами. Потом его губы снова изгибаются, и на этот раз в этом выражении появляется тень насмешки.
— Всё ты прекрасно знаешь, Кайра, — произносит он мягко, почти ласково. — И поверь мне, тебе лучше заговорить добровольно. Иначе будет больно. Очень.
Он делает шаг ближе, и я чувствую запах кожи, металла, пота.






