— Ты всё равно расскажешь нам всё, — произносит он ровно, без эмоций. — Тем более Слэг уже давно растрепал лишнее. Благодаря ему мы и узнали о Кордексе.
Имя бьёт по мне внезапно.
Слэг.
Скользкий, липкий, всегда с этим мерзким прищуром. Правая рука Эрдана. Я не удивлена. Ни на секунду. Такой человек продаст всё — страх, тайны, жизни — если это даст ему шанс выжить или выслужиться.
Значит, они знают о Кордексе.
Но если бы знали всё, они бы не гнались за мной так отчаянно.
Если бы знали, где он сейчас, если бы знали про Арею, про Крейдена… они бы уже были там.
Я не предам Крейдена. Мне уже нечего терять. Мать мертва. Мирая мертва. Моё прошлое сожжено. Единственное, что у меня осталось, — это выбор не привести этих людей к его воротам.
Поднимаю взгляд снова, удерживая его холод в холоде собственного решения.
— Тогда почему, — спрашиваю я твёрдо, — Слэг не сказал тебе, где искать это лекарство?
Он смотрит на меня ещё секунду, и в его лице нет ни раздражения, ни вспышки. Только терпение человека, который уверен в результате.
— Он сказал, но этого недостаточно, — произносит он. — Главное, что мы знаем о лекарстве и где оно. А подробности я жду от тебя.
Внутри меня поднимается ярость, горькая, горячая, живая.
— Ты от меня ничего не дождёшься, — шиплю я, чувствуя вкус крови на губах. — Я тебе ничего не скажу.
Он не кричит. Не бьёт.
Он просто делает шаг ко мне.
И в следующую секунду его рука резко хватает меня за лицо. Пальцы впиваются в скулы, жёстко, без колебаний. Он сжимает так, что челюсть начинает ломить. Мне приходится поднять голову — не по своей воле, а потому что он заставляет.
Он наклоняется ниже, его лицо оказывается совсем близко. Я вижу каждую тень под глазами, каждую линию на коже.
И его взгляд.
Холодный.
Безжалостный.
В этих глазах нет злобы, нет вспышки гнева. Только уверенность в том, что он сломает меня. Рано или поздно.
— Поверь мне, — говорит он тихо, и от этой тишины внутри холодеет, — когда мы придём в Кельт, ты расскажешь мне всё.
Его пальцы сжимают сильнее.
— Иначе ты будешь страдать каждую чёртову секунду, пока молчишь.
Он не повышает голос. Не угрожает криком. Он просто констатирует.
И от этого становится страшнее.
В его словах нет «если».
Только «когда».
Резко он отпускает меня. Голова падает назад, затылок отзывается новой волной боли. Я втягиваю воздух, стараясь не показать, насколько дрожат руки.
Он выпрямляется, отступает на шаг.
— У тебя есть время, — произносит он уже громче, чтобы слышали и остальные. — Пока мы не дошли до Кельта. Можешь рассказать всё без боли.
Он разворачивается так, как человек, который не сомневается в своём результате, для которого этот разговор уже не вопрос, а просто этап.
И спокойно отходит от меня.






