ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кордекс никогда не был чудом. Он научил её подниматься тогда, когда другие уже не могли встать. ... Заставлял раны затягиваться быстрее, чем это должно быть возможно. Он спасал жизни. Дарил шанс тем, кто стоял на грани. Но у всего есть цена. И однажды Кайра заплатила сполна. Оставшись одна в мире, который не умеет щадить. Когда опасность начинает преследовать её на каждом шагу, дар перестаёт быть спасением. Он становится причиной. Единственное спасение — человек, который поклялся больше не давать ей шанса. Иногда конец — это не выстрел. Иногда конец — это дверь, которая закрывается навсегда.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Верёвка грубая, жёсткая. Он стягивает её крепко, без лишних слов, оставляя длинный конец у себя в руке. Узел затягивается на запястьях так, что кожа сразу начинает гореть. Он дёргает верёвку, проверяя.

— Пошла.

Толчок.

Группа начинает двигаться. Их лидер идёт впереди, не оглядываясь, и его спина остаётся прямой, спокойной. Меня ведут следом, как добычу, как трофей, который уже принадлежит им. Верёвка натягивается при каждом моём замедлении, и я чувствую себя не человеком, а грузом, который нужно довести до места назначения.

Кельт.

Выстраиваю в голове карту. Хардан был в центре. Справа от него — Фьор. Слева — Кельт. Впереди — Арея. Сзади — Нордар. Если они вышли из леса, значит, двигаются в сторону скал. Несколько дней пути. Два, может быть, три.

Лучше бы я туда не дошла.

Мы идём почти всё время через леса и поляны. Они избегают пустошей, не выводят нас к разрушенным городам, где могли бы встретиться другие люди или оставить следы. Лес глушит шаги, скрывает нас под ветвями. Иногда тропа становится узкой, иногда выходит на открытое место, где ветер гонит траву, но они всегда возвращаются под прикрытие деревьев.

Меня почти не кормят. В первый день кто-то бросает мне кусок сухого хлеба, который я едва могу проглотить. Воду дают редко, короткими глотками, как животному, которое нельзя убить, но и жалеть нет смысла. Верёвка трёт кожу, запястья ноют, пальцы иногда немеют.

Я иду, но внутри меня — туман.

Мысли постоянно возвращаются к поляне.

К её крику.

К её глазам.

Я снова и снова вижу Мираю в тот момент, когда она пятится назад. Её губы дрожат. Она зовёт меня. Она зовёт брата. Временами мне кажется, что если я резко обернусь, то увижу её рядом, с тканью в руках, смеющуюся, живую.

Но я знаю правду.

Иногда слёзы всё-таки прорываются. Они катятся по щекам тихо, без звука. Я опускаю голову ниже, делаю вид, что спотыкаюсь, чтобы скрыть лицо. Я не позволю им увидеть, что они сделали со мной. Не дам им этого удовольствия.

Боль приходит волнами. Она не отпускает. Она давит грудь, сжимает горло, и временами мне кажется, что я согнусь пополам прямо на тропе. Но я держусь.

Ариан.

Эта мысль режет сильнее всего.

Я представляю, как он возвращается с охоты. Может быть, с добычей на плече. Может быть, довольный, готовый похвастаться, что поймал что-то достойное. Он выходит на поляну.

И видит её.

На траве.

Светлые волосы раскинуты. Глаза открыты.

Представляю его лицо в тот момент, и внутри всё сжимается так, что становится трудно идти.

Он найдёт её тело.

Он поймёт, что это из-за меня.

Ненавижу себя так же сильно, как он, скорее всего, будет меня ненавидеть. Мирая была слишком молодой. Слишком светлой для этого мира. Она не заслуживала такой смерти. Не заслуживала даже быть частью этой истории.

Мы останавливаемся на ночь несколько раз.