Бывало, у меня даже сводило губы и лицо.
Привычно, я была одна со своими переживаниями. Когда я выросла, они не исчезли, скорее трансформировались в новое нечто: к ним присоединились учащённое сердцебиение, страх смерти и тревога. Фоном шла привычная меланхолия и страх поправиться, или сорваться и объесться чего-нибудь сладкого. Я в этом жила, это было обыденностью, но когда приступы паники нападали в рабочее время, я решила – пора.
Психолог стал для меня первым человеком, с которым начались нормальные отношения. Несколько сессий я вообще не могла говорить, только молчала, погруженная в стыд, или плакала. Я не понимала, что происходило, но меня охватывало удивление, которое не испытывала прежде: здесь, рядом с моим терапевтом, которая была так похожа на меня, с волнистыми светлыми волосами, я могла просто сидеть и не спешить. Просто сидеть! Стыдиться, бояться, плакать, а рядом человек, который все это выносил и принимал. Впервые в жизни я позволила себе так проявляться. Пока плакала у нее в кабинете, мои руки не сводило так сильно, как раньше.
В одной книжке я вычитала, что изнасилованные девочки часто вырастают истеричками, а мой симптом с онемением рук, лица и губ – яркое подтверждение… Не знаю, так ли это было на самом деле…
Через несколько молчаливых и плаксивых сессий я рассказала о лишней косточке. Началось мое тяжёлое и долгое исцеление.
… Шло время. Во мне просыпались чувства, доселе неизведанные и иногда даже пугающие. Я испытывала злость: на мать, на умершего отца, на брата.
Мне нравилось вырисовывать переживания, превращать их в настоящие картины, наполненные метафорами и аллегориями.
Я словно внутри у себя нашла потайную дверцу и открыла ее. Там оказалась лестница. Мне нужно было спуститься до самого низа. Это было страшно и жутко. По пути я натыкалась на дохлых зверей, птиц, иногда валялись жутковатые старые пупсы с выбитыми глазками и растрёпанными волосами, напоминающими мочалку.
Так я олицетворяла свои страхи. В терапии это было возможно, в одиночку – никогда.
Я разглядывала уродливых кукол, мертвых птиц, и чем ближе я их видела, тем понятнее они становились. Каждый трупик – мое замороженная реакция на разные моменты в жизни. Я осознавала и проживала эти чувства-реакции сейчас. Каждое тут же превращалось в шар света и растворялось в воздухе, тогда в страшном коридоре становилось светлее, и воздух свежел.
Когда я спустилась на самый низ, меня ждал склеп. Было очень холодно. Чтобы не замёрзнуть, мне вновь приходилось разглядывать каждый трупик и оплакивать его. Это все – были частички моей души. Каждую я любила, принимала и помещала внутрь себя. С каждой оплаканной мертвой птичкой или закоченевшей бабочкой становилось светлее и светлее.
Когда я расчистила склеп, наступило ясное утро.






