В тайном подвале расчистились облака, небо было синим, правда я не видела солнца. И вот на самом дне я и обнаружила ее – лишнюю косточку. Тогда и произошел катарсис: я рыдала днями и ночами. Я жалела себя маленькую, себя-подростка.
Проходили месяцы, а мне до сих пор было сложно принять свою косточку. Я хотела выдрать ее из расчищенного бывшего склепа, но она так приросла, что из ранки хлестала кровь. Я хотела ее спрятать чем-нибудь, но сама же разобрала весь склеп с трупиками. И тогда я приняла: она есть. Она не исчезнет. Она уже случилась со мной, и никуда не денется.
Брат насиловал меня, и это не стереть из памяти. Можно завалить дохлыми крысами и воронами, вытеснить, выключить свет, построить высокую лестницу и поставить дверь с амбарным замком, но истина не изменится. Она ужасна, чудовищна, нестерпимо болезненная, но я смотрела на нее и больше не пряталась.
Я приняла лишнюю косточку внутри себя. Тогда что-то начало происходить в моем прежде склепе. Из-за облаков показалось солнце, а косточка стала меняться. Теперь она походила на маленькое полено. Оно росло и видоизменялось. Я с изумлением и интересом наблюдала за ним.
И вот выросло деревце. Какое оно было симпатичное и ладное! Просто прелестное! Мне нравилось обниматься с ним и разговаривать. Дул тёплый ветерок, листики шуршали и щекотали мои щеки – они тоже обнимались со мной и даже одаривали поцелуями!
Через пару месяцев на деревце показались плоды. Я пригляделась: не уж то груши! И впрямь! Ещё и конференция! Я обожала эти груши и вырастила их внутри себя!
Таковой была метафора моего исцеления. Когда я надкусила уже созревшую грушу, я почувствовала какая она зернистая и сладкая. Я проглотила кусочек и заметила, что мои щеки мокрые: я плакала. Нежная печаль охватила меня всю. Я подняла заплаканное лицо к солнцу и грелась лучами. Конференция легонько обнимала меня гибкими веточками.
Я исцелилась, и больше не пряталась от своей тайны, очень любила и берегла свою грушу конференцию. Теперь я защищала ее, заботилась, регулярно поливала и лелеяла. Но лёгкая грусть и неболючие кроткие слёзы произошедшего никогда не покидают меня.
Детское тело свято и неприкосновенно, и Артур совершил преступление над моим. Да, я исцелилась, но мне всегда будет чуточку больно за мою прелестную грушу конференцию…
17
17
Эрик очень отличался от всех реабилитантов. И не только редким именем. Он был тихим, малоразговорчивым, очень вежливым и воспитанным. Эрик читал книги, они его интересовали больше, нежели общение с единомышленниками. Он вежливо обращался ко мне по имени-отчеству, зачем-то спрашивал: «хотите хлеба?», ел зелёные недозрелые кислые яблоки из сада (Эрик поступил в отделение в конце июля) и носил клетчатые фланелевые рубашки.






