Низкое солнце слепило глаза, а небесная синь была сочной, густой. Я пошел по едва видной тропке, задворками опустевшей деревни. Мысли о чудной старухе меня не оставляли. Синева неба напоминала ее живой взгляд; белесые клочья сухой прошлогодней травы были точь-в-точь как ее седые космы; корявый сук яблони, на который я чуть не наткнулся, напомнил ее сухощавую руку. Казалось, Анчутка таинственно растворилась во всем окружающем, стала частью его.
Я смотрел на дома против низкого солнца, и деревня будто бы таяла в солнечном блеске. Но я теперь знал: ни старуха, ни эта деревня, ни вообще что-либо, существовавшее в мире, не может вот просто так взять и исчезнуть. Нет, думал я, это все остается и где-то живет. Только мне, пока я таков, каков есть, трудно проникнуть туда, в те пространства, где все остается нетленным. Я пока отгорожен от этого мира какою-то словно преградой – но раз сохраняется все, что когда-либо было, то и я сам не должен исчезнуть бесследно. «Бог сохраняет все…» – повторял я, как заклинание, и на душе становилось легко и спокойно. Необходимость бессмертия, Бога впервые в тот день явилась мне не как результат рассуждений, не как отвлеченная мысль – но как очевидность, как ясная и несомненная истина. У истины этой в тот день было как бы лицо, был живой человеческий взгляд, который смотрел на меня, улыбаясь…
Я не могу на словах передать то огромное, важное, что я чувствовал в это ясное утро на окраине солнечной, тающей в дымке деревни – но в душе моей произошла глубочайшая перемена. Может быть, именно ради этого утра, ради этих вот мыслей и чувств совершалось все то, что случилось со мной. Я тогда в первый раз ощутил: если в мире есть Бог – значит, в нем есть и я. И мое пребывание в мире – не просто случайность, не просто каприз своевольной судьбы; нет, во всем, что случилось со мной, несомненно содержится некий высокий и радостный, все озаряющий смысл…
LXVI
LXVI
В тот же день, к вечеру, я вышел к монастырю. Привратник, улыбчивый лысый гигант в серой штопаной рясе, остановил меня:
– Ты куда, дедушка? Служба кончилась – вон уж расходятся все.
– А нельзя ли у вас тут заночевать? – спросил я его.
– Заночевать-то? Наверное, можно, – ответил, подумав, привратник. – Вот погоди, настоятеля только спрошу.
Он скоро вернулся: большой, добродушный, похожий на Деда Мороза.
– Ну, слава Богу: отец игумен благословил! – сообщил он мне с искренней радостью. – Можешь остаться.
Я успел еще и поужинать. В трапезной, кроме меня, гороховый суп и перловую кашу доедали еще несколько человек. Мать с испуганным бледным младенцем лет трех; двое старушек, о чем-то все время шептавшихся; и еще горбун в черном плаще, уплетавший и кашу, и суп с поразительной жадностью.
Нас торопил суетливый послушник в замызганной рясе.






