ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сны Кэт прекрасны и опасны. В них есть все: пейзажи как у шотландских пустошей, балы при свечах и мужчина, чья любовь ощущается как физическая сила и похожа на наваждение. Он ее убежище и самая большая тайна. Все меняется в день, когда он переступает порог из сна в реальность. Теперь он ходит по тем же улицам и утверждает: ее сны — не фантазия, а воспоминание. Это ключ, и кто-то очень ждал, когда она его повернет. ... Кэт больше не может быть просто наблюдательницей чужой истории. А что, если история ей не чужая? Теперь ей придется выяснить, кто она на самом деле: девушка с травмой или участница событий, которые начались за два века до ее рождения. Это история длиною в двести лет, где прошлое и настоящее сплетаются воедино в любви, которая сильнее времени.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ее взгляд скользнул по знакомым предметам: кувшину с водой, идеально чистым стаканам, перевернутым донышком вверх, тонкой фарфоровой тарелке с меняющимися каждый раз снеками, и белой коробке с бумажными платочками.

– Прежде, чем начнем, хочу поздравить тебя с началом учебного года, – голос Оливии Гарнер был спокойным и приятным, с теплыми, заботливыми нотками. Она слегка наклонила голову, внимательно глядя на Кэт. – Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Спасибо, – Кэт ответила искренней улыбкой. – Знаете, я чувствую… радость. Как будто я долго шла против ветра, а теперь он дует с поддержкой в спину. Я рада, что в моей жизни все так быстро и кардинально меняется. И главное – я чувствую, что готова к этим переменам.

Оливия мягко кивнула, делая в блокноте короткую пометку.

– Это прекрасное ощущение – чувствовать попутный ветер. Поговорим, почему ты решила стать психологом?

– В каком-то смысле я из семьи потомственных медиков, где помощь другим была не профессией, а воздухом, которым дышали. Но я с юности ловила себя на мысли, что меня тревожат не видимые раны, а невидимые. Истории, которые я слышала дома, были не только о спасенных жизнях, но и о непонятной тоске, страхах, молчаливой боли, с которой не справлялись лекарства и руки врачей. Бабушка понимала это лучше всех. И ее смерть… она стала переломным моментом. После похорон я провела почти месяц с семьей в нашем старом домике у озера. Мы говорили, молчали, вспоминали. И в той тишине, наполненной ее отсутствием, я наконец поняла простую вещь. Врачи спасают жизнь, но не спасают от мыслей. Помогают телу, но не находят слов для души.

– Судя по твоим словам, последнее время твоя жизнь – это история постоянных изменений: выбор профессии, переосмысление семейного пути, утрата. Верно? – Кэт кивнула. – Смогла ли ты найти внутреннюю точку опоры в этом круговороте?

– Последний месяц есть только одна вещь, которая остается неизменной. Мои сны. Они стали моей опорой. Сегодня мне опять это приснилось.

Оливия легким, почти незаметным движением руки снова сделала запись в блокноте.

– Ты сделала запись в дневнике, как мы договаривались?

– Ночью, сразу же, как открыла глаза, – Кэт потянулась за сумкой, лежавшей на свободном краю дивана, чтобы достать дневник.

– Ночью? – переспросила Оливия. – Почему ты решила не дожидаться утра?

– Я знала, что если не запишу сразу, то потом буду мучиться, пытаясь выловить из памяти ускользающие детали. А еще… я знала, что это важно. – Кэт украдкой посмотрела на реакцию Оливии, но та лишь беспристрастно делала записи в блокноте.

– Начни, когда будешь готова. – Она подняла на девушку взгляд и приготовилась слушать.

Кэт осторожно положила дневник себе на колени, словно это была ценная реликвия.