А когда она наконец оказалась в его руках, когда он почувствовал ее дыхание у своего плеча, ее пальцы в своей ладони — он чуть не сошел с ума от близости. Он никогда раньше не позволял себе быть так близко. Каждое касание прожигало плоть, каждый вздох отдавался где-то под ребрами. Ее пальцы — такие тонкие, такие хрупкие — он мог бы сломать их одним неосторожным движением, и от этой мысли внутри все сжималось. Она пахла чем-то неуловимо теплым, домашним, тем, от чего хотелось закрыть глаза и просто стоять так вечность.
Раз. Два. Три.
Он считал, потому что если бы перестал считать, забыл бы, где они находятся, кто на них смотрит, почему он вообще должен ее отпускать. Голос звучал ровно, спокойно, почти скучающе, а внутри все кричало.
Каждый раз, когда он вел ее в повороте, его пальцы сильнее вжимались в ткань на ее талии. Он знал, что не должен. Знал, что она почувствует, запомнит, возможно, даже возненавидит его за эту наглость, но не мог остановиться. Это было сильнее него — это желание удержать момент, растянуть его, сделать бесконечным.
Она дышала сбивчиво, ее щеки порозовели, прядь волос касалась его пальцев каждый раз, когда он перехватывал ее руку. Она думала, это игра, она не видела, что для него каждое движение — признание, которое он не может позволить себе сказать вслух.
— Не думай. Считай, — сказал он ей в самое ухо, и его губы почти коснулись ее виска, сводя с ума.
И он хотел, чтобы она не думала, чтобы только чувствовала. Чтобы потерялась в ритме, в музыке, в близости, как потерялся он. Чтобы стала просто женщиной в руках мужчины.
На мгновение — крошечное, невозможное мгновение — ему показалось, что это работает. Ее дыхание сбилось. Ее пальцы дрогнули в его ладони. Она подняла на него глаза, и в них не было ненависти. Только растерянность. А потом музыка кончилась.
Он отпустил ее. Отступил на шаг. Поклонился.
— Благодарю за исполнение гражданского долга, мисс Динн.
Он заставил себя улыбнуться — той самой кривой, насмешливой улыбкой, которую она ненавидела. Это было нетрудно. Он столько лет тренировался превращать «я люблю тебя» в «какой же ты невыносимый», что это уже работало на автомате. Потому что если бы он не пошутил — она бы увидела правду, а она не должна была ее видеть. Не здесь, не так, не под взглядами чужих людей, не после танца, который и так уже сказал слишком много. Если бы он сейчас посмотрел на нее без этой дурацкой полуулыбки, без этой брони из сарказма — она бы прочитала все. Он не имел права взваливать это на нее.
Ее ненависть была честной, чистой. Она давала ей силу держать дистанцию, не подпускать его ближе, чем безопасно. А его любовь — если бы она вдруг узнала, если бы поняла, сколько лет он носит это в себе — могла стать для нее грузом.






