ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сны Кэт прекрасны и опасны. В них есть все: пейзажи как у шотландских пустошей, балы при свечах и мужчина, чья любовь ощущается как физическая сила и похожа на наваждение. Он ее убежище и самая большая тайна. Все меняется в день, когда он переступает порог из сна в реальность. Теперь он ходит по тем же улицам и утверждает: ее сны — не фантазия, а воспоминание. Это ключ, и кто-то очень ждал, когда она его повернет. ... Кэт больше не может быть просто наблюдательницей чужой истории. А что, если история ей не чужая? Теперь ей придется выяснить, кто она на самом деле: девушка с травмой или участница событий, которые начались за два века до ее рождения. Это история длиною в двести лет, где прошлое и настоящее сплетаются воедино в любви, которая сильнее времени.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он чувствовал на своих пальцах тепло ее ладони. Вспоминал, как дрогнуло ее дыхание, когда он притянул ее ближе. Как она смотрела на него — растерянно, будто тоже забыла на миг, кто они друг другу. И теперь это воспоминание жгло изнутри, требуя выхода.

Эта игра в «мы чужие». В «я тебя ненавижу». В «между нами ничего нет и быть не может». Я устал. Я так устал притворяться, кто ты для меня.

Он хотел сказать это. Хотел взять ее за руку — не для танца, не для прикрытия, а просто так. Хотел сказать: «Кэти, я каждый день просыпаюсь с мыслью о тебе. Я проверяю, цела ли ты, прежде чем проверить, цел ли я сам. Я помню каждое твое слово, каждую тень на твоем лице, каждую складку на платье, которое ты носила три года назад. Я не прошу тебя любить меня. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты — единственное, что удерживает меня здесь. Не долг, не честь. Ты».

— Кэти, эта игра в…

В его голосе не было привычной насмешки. Не было стали, за которой он прятался. Только хрипота. Только усталость человека, который слишком долго нес неподъемное.

Скажи. Сейчас.

Но слова не шли. Они упирались в горло, царапали глотку, требовали выхода — и все равно застревали перед зубами. Потому что за ними стояло слишком многое. Потому что если он скажет это сейчас, здесь, в этой холодной ночи — обратного пути не будет.

Он посмотрел на нее. Прямо. Впервые за этот вечер — без улыбки, без игры, без защиты.

И увидел в ее глазах страх. Страх за него? Или за себя? Он не успел понять. Потому что в этот момент дверь распахнулась, и чужой голос разрезал тишину, разбивая момент навсегда и безвозвратно.

Уорен замер. А потом она ушла с другим. Он видел ее сияющее лицо, обращенное к другому, который даже не понимал, что он украл, и ее руку на чужой руке. Все его тело будто пронзило током. Он физически почувствовал этот удар. Его лицо больше не поддавалось контролю, обнажая шок и такую животную боль, что он даже не успел ее спрятать.

Когда дверь за ними захлопнулась, он сделал резкое, прерывистое движение, согнувшись пополам. Когда он снова выпрямился, в его глазах была ярость, направленная внутрь, на себя самого, за то, что позволил этому случиться. За то, что показал это. За то, что вообще... так откровенно чувствовал. Он медленно разжал сведенные судорогой пальцы. Потом тихо, с какой-то почти нечеловеческой сдержанностью, ударил кулаком в деревянный столб, разбив костяшки пальцев в кровь. Это было так быстро, так естественно — словно его тело само нашло выход. Он даже не поморщился. Через минуту он поправил мундир, сделал глубокий вдох, и его лицо снова стало тем, чем и было — лицом Стражника, только чуть более усталым, а глаза — чуть более мертвыми. Он принял эту боль, как принимают дождь или ветер: не сопротивляясь, не проклиная, просто позволяя ей быть.