Она могла бы почувствовать себя обязанной, или, что еще хуже, испугалась бы.
Он не хотел ее страха, не хотел, чтобы она чувствовала вину за то, что не может ответить. Он хотел только одного: чтобы она была в безопасности. И иногда эта безопасность означала — держать язык за зубами. Иногда это означало — смеяться, когда хочется упасть на колени. Иногда — отступать на шаг и говорить «благодарю за исполнение гражданского долга» вместо «я люблю тебя полностью».
А потом она выскочила на улицу, и он пошел за ней. Сам не зная зачем, уже не понимая, что делает. Ноги привели его к дверям раньше, чем мозг успел придумать причину остаться. В виски стучало: нужно позаботиться о ней.
Он нашел ее у перил. Она стояла спиной к нему, обхватив себя руками, и дышала так часто, будто тонула.
Он должен был пошутить. Должен был сказать что-то колкое, равнодушное, безопасное. Вернуть их в привычное русло, где она его ненавидит, а он неуязвим.
Но он посмотрел на ее плечи, на то, как она дрожит, на пальцы, вцепившиеся в деревянные перила, побелевшие, совсем как его собственные минуту назад.
И понял: он больше не может скрывать. Шутки кончились, маска больше не держалась. Танец вытряхнул из него все притворство, всю многолетнюю привычку молчать. Он стоял в двух шагах от нее, и внутри не осталось ничего, кроме правды, тяжелой, горячей и непрошенной.
— Там — шум, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, как у человека, который долго кричал в подушку. — Здесь — мы, и снова эта невыносимая тишина между нами.
Он не узнавал свой голос: в нем не было стали, не было насмешки, только усталость. Только то, что он так долго прятал, что теперь это рвалось наружу помимо воли.
Остановись. Не сейчас. Не здесь. Ты пожалеешь.
Он не остановился.
— Знаешь, это был самый честный разговор, что был у нас за последние годы. В танце… в нем хоть что-то было понятно.
Она обернулась. В лунном свете ее лицо казалось бледным, глаза — огромными, испуганными от того, что происходило между ними, что повисло в воздухе, тяжелое, как грозовое небо.
Он смотрел на нее и чувствовал, как все трещит по швам, как обнажается сердце — уязвимое, живое.
— Кэти, эта игра в…
Он запнулся. Слова застряли где-то в горле, как заноза — вытащить больно, оставить нельзя. Он смотрел на нее и не узнавал себя. Того себя, который сейчас стоял у перил и не мог произнести вслух то, что кричало внутри.
Скажи ей. Сейчас или никогда. Она уйдет, и завтра ты снова будешь играть эту проклятую роль, а она снова будет смотреть сквозь тебя. Скажи. Просто скажи.
Он сжимал перила так, что костяшки побелели. Внутри все ходило ходуном — остатки самоконтроля, выдержки, многолетней привычки молчать. Танец сломал в нем что-то важное. Сдвинул какой-то внутренний стержень, который он выстраивал годами.






