ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сны Кэт прекрасны и опасны. В них есть все: пейзажи как у шотландских пустошей, балы при свечах и мужчина, чья любовь ощущается как физическая сила и похожа на наваждение. Он ее убежище и самая большая тайна. Все меняется в день, когда он переступает порог из сна в реальность. Теперь он ходит по тем же улицам и утверждает: ее сны — не фантазия, а воспоминание. Это ключ, и кто-то очень ждал, когда она его повернет. ... Кэт больше не может быть просто наблюдательницей чужой истории. А что, если история ей не чужая? Теперь ей придется выяснить, кто она на самом деле: девушка с травмой или участница событий, которые начались за два века до ее рождения. Это история длиною в двести лет, где прошлое и настоящее сплетаются воедино в любви, которая сильнее времени.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Во-первых, мы все привыкли к молодым Стражникам и новобранцам, населяющим нашу Лощину. Правящий центр был для нас абстракцией, далекой и почти мифической страной. Теперь же эта страна в лице Судьи сама шла к нам в дом, и мы не знали ни ее обычаев, ни ее нрава. Во-вторых, кто-то из Лощины убил Стражника. Это было нарушением не просто закона, а самого порядка вещей, установившегося со времен Кровавой ночи. Мы стали частью Братства, и это сосуществование, пусть и вынужденное, обрело хрупкую, но прочную форму: не было ни мятежей, ни расправ. За все это время не погибло ни одного человека, будь он осажденный или Стражник, от руки другого. Законы Братства уважались и свято почитались, так как мы выросли на них. Даже Помнящие, хранители памяти об утраченном, позволяли себе лишь тихую ностальгию, живя в том же мире, по тем же правилам. В-третьих, … умершим был Майк Филд. И никто не мог себе представить, за что его могли убить.

Приезда Судьи ожидали в ближайшее время. Сам факт его спешного выезда говорил красноречивее любых указов: происшедшее в Лощине сочли не просто преступлением, а прямой угрозой устоям всего округа.

А тем временем Лощину перекраивали на новый, жестокий лад. Вводилось военное положение. По периметру поселений, словно ядовитые ростки, вгрызались в землю высокие бревенчатые частоколы с заостренными кольями – чтобы ни один закоулок не ускользнул от всевидящего ока постов. На площади, наводя немой ужас, высилась грубо сколоченная эшафотная площадка, еще пахнущая сырой древесиной.

Повсюду – проверки. Стражники вламывались в каждый дом, заглядывали под каждую телегу, выискивая нарушения. Нас пасли на работах, как скот. С рынка исчезли все излишки, остались лишь унылые товары первой необходимости. Сделать пару шагов, не наткнувшись на вооруженную до зубов фигуру в форме, стало невозможно. Под запретом оказались любые скопления, любое веселье – все, что напоминало о жизни вне расписания.

Нас втиснули в жесткие, как стальные тиски, рамки режима. Подъем. Работа. Дом. Отбой. Каждый переход от пункта к пункту длинными, безмолвными шеренгами сопровождался конвоем. Опоздание, непогашенный очаг, лишняя остановка – любая, самая малая провинность вела прямиком на допрос. Система ловила каждое отступление, каждое движение не в такт, и давила его мгновенно, без раздумий. Прежняя жизнь, с ее неспешным ритмом и тихими радостями, была объявлена вне закона.

На смену зною пришли дожди. Солнце покинуло Лощину, небо намертво заволокло тучами. Даже в редкие перерывы, когда дождь переставал лить, воздух оставался промозглым до самых костей. Я куталась в шаль, но ничто не могло согреть меня, так как сердце разрывалось на части.

Теперь путь к Лазарету превратился в унылое странствие.