ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сны Кэт прекрасны и опасны. В них есть все: пейзажи как у шотландских пустошей, балы при свечах и мужчина, чья любовь ощущается как физическая сила и похожа на наваждение. Он ее убежище и самая большая тайна. Все меняется в день, когда он переступает порог из сна в реальность. Теперь он ходит по тем же улицам и утверждает: ее сны — не фантазия, а воспоминание. Это ключ, и кто-то очень ждал, когда она его повернет. ... Кэт больше не может быть просто наблюдательницей чужой истории. А что, если история ей не чужая? Теперь ей придется выяснить, кто она на самом деле: девушка с травмой или участница событий, которые начались за два века до ее рождения. Это история длиною в двести лет, где прошлое и настоящее сплетаются воедино в любви, которая сильнее времени.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Уверенным движением я нащупала в стене потайную дверь, она беззвучно поддалась, впустив меня в сырой, неприветливый подвал.

В полутьме, почти на ощупь, я принялась искать тот самый проход, через который скрылся мистер Уиллис. Пальцы скользили по холодному камню, пока глаза не привыкли к подземному мраку, и я не разглядела узкую щель в кладке.

Выход был в идеальном месте, в глухом тупике, заваленном бочками. Сделав несколько шагов в сторону, я растворилась в гуле оживленной улицы, слившись с толпой, стекавшейся к зеленому холму.

Я пришла, чтобы попрощаться с моим дорогим другом, но нам не дали даже взглянуть на него в последний раз: его уже спешно предали земле, без свидетелей, в тишине. Священник пробормотал молитву над свежей землей, Стражники дали сухой залп в серое небо, нам позволили лишь бросить по цветку.

Как этого было мало! Как он заслуживал большего – воспоминаний, слез, живых слов, но никто не сказал ни слова о том, каким он был. И все, что от него осталось, – это скупые буквы, высеченные на грубом камне: «Майк Гарри Филд. Наш друг и брат».

Словно и не было всей его жизни – ни улыбки с ямочками, ни веселой искорки в глазах, ни растрепанной шевелюры… Словно он и был всего лишь этими словами: друг, брат. И точка. Без дат, без «любимого», без «вечной памяти». Просто был. И больше – нет.

С гневом и презрением к этому фарсу я подняла глаза и медленно провела взглядом по собравшимся. Лица были словно вырезаны из одного куска усталого дерева: опущенные взгляды, сжатые губы, выражение не столько горя, сколько сдержанности. Здесь были должностные лица, коллеги по службе, соседи и все, кому положено было прийти. Их скорбь была тихой, казенной и пустой, в ней не было Майка, не было того парня, который мог рассмешить целую улицу.

И тут мой взгляд, скользя по этим безликим фигурам, наткнулся на него.

Уорен Миллер.

Он стоял в первом ряду, лицом к лицу со свежей могилой и его невозможно было не заметить. Потому что в то время как все остальные изображали приличествующую моменту скорбь, на его лице была высечена подлинная, глухая ярость, которую он даже не пытался скрыть. Он смотрел прямо на ту грубую каменную плиту, не моргая, будто пытался взглядом прожечь эти буквы насквозь. Его скулы ходили ходуном под кожей, челюсти были сжаты так, что выступали жесткие бугры. Руки, опущенные вдоль тела, были сцеплены в замок перед собой, пальцы впивались в тыльные стороны ладоней, белея от напряжения. Все в нем кричало о сдерживаемой буре.

И в этом немом, напряженном состоянии я прочла не просто горе. Я прочла то же самое, что бушевало и во мне: не смирение, а глухое неприятие, не покорность судьбе, а немую, всесокрушающую ярость от жалкой несправедливости всего происходящего.