Моя мать была дочерью шамана из знатного рода, она защищала своих. Отец защищал ее до последней минуты. Они считали, что Братство при любом исходе битвы не дало бы им шанса остаться в живых. Говорят, украшение из шаманского золота – медальон с иероглифами, которое, сколько я себя помню, всегда было на мне, мать надела на мою шею перед тем, как нас увели в шахты.
Пожалуй, единственное, чего я так никогда и не узнаю о них – это то, какими они были бы родителями. Мне исполнилось семь лет, когда в ту ночь их вместе с основными силами сопротивления уничтожило Братство, и все, что я знаю – это жизнь в несвободе.
Хотя, что такое «свобода»? Для нас, выросших под присмотром Стражников, свобода была своя, не такая, как у старшего поколения. Мы считали свою жизнь нормой, мы научились сосуществовать бок о бок с Братством, подчиниться установленному ими режиму. Каждый должен был выполнять свою работу только и всего. Из предложенных Братством работ я выбрала работу в Лазарете и полюбила ее. Казалось, колесо вертелось без лишнего скрипа. И лишь во мне – в моей крови, в этом медальоне на шее – они по-прежнему видели угрозу. Призрак того старого мира, который отказывался умирать окончательно. Пятно, которое никакой полезной работой не отмыть.
Да, все мы остались сиротами, но кто теперь скажет, виновно Братство в смерти наших родителей или они, поддавшись магическому внушению, сами подписали себе смертный приговор, встретив гостей во всеоружии и нанеся первый удар? Так ли плохи были намерения Братства, когда они явились к нам первый раз? Кто знает.
Мы уже двенадцать лет жили в положении осажденных.
Я много думала о системе Братства, но, если честно, политика меня никогда не интересовала. Как и у всех юных девушек моего возраста мой интерес сводился к поиску большой, чистой, всепоглощающей любви, о которой мне пока только рассказывали старшие.
Да, кстати, меня зовут Кэтрин Динн, и я хочу рассказать вам историю, которую вы никак не ожидали бы от меня услышать.
Мне всегда казалось, что я соткана из противоречий Лощины.
Волосы – вот первое. Они – пшеничное поле после дождя и ветра. Длинные, тяжелые, цвета спелого льна, в котором солнце переливается золотом, и непокорно вьющиеся сами по себе – небрежными, влажными волнами, которые не уложишь и не приручишь. Когда я бегу, они колышутся за мной, как отдельная от меня стихия. В них всегда пахнет дождем, я никогда не бываю полностью сухой, полностью спокойной. Что-то во мне всегда дышит влагой туманов и шумом горной реки. И я люблю в себе эту особенную местную сырость – ту самую, обволакивающую и всепроникающую, что составляет душу здешних просторов и оставляет прохладный поцелуй на камнях даже в ясный день.
Глаза – как отражение ранней весны, в которую я родилась.






