ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сны Кэт прекрасны и опасны. В них есть все: пейзажи как у шотландских пустошей, балы при свечах и мужчина, чья любовь ощущается как физическая сила и похожа на наваждение. Он ее убежище и самая большая тайна. Все меняется в день, когда он переступает порог из сна в реальность. Теперь он ходит по тем же улицам и утверждает: ее сны — не фантазия, а воспоминание. Это ключ, и кто-то очень ждал, когда она его повернет. ... Кэт больше не может быть просто наблюдательницей чужой истории. А что, если история ей не чужая? Теперь ей придется выяснить, кто она на самом деле: девушка с травмой или участница событий, которые начались за два века до ее рождения. Это история длиною в двести лет, где прошлое и настоящее сплетаются воедино в любви, которая сильнее времени.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Каким же образом? Выстрелили? Ударили ножом? Отравили травой?

Его вопросы, такие конкретные и чудовищные в своем спокойствии, обрушили мою истерику. Я замерла, дрожа, и из моей груди вырвалось нечто среднее между рыданием и смешком.

– Я… я дочь шаманки! Меня считают проклятой! Все, кого я касаюсь… все, кого… – я не могла договорить, так как меня душили собственные же мысли. – Он просто поцеловал меня! И его убили! Понимаете? Я его поцеловала, и его убили!

Я сумбурно пыталась объяснить Судье законы мироздания, которые были вписаны в мою кровь, но, кажется, он не увидел причинно-следственную связь в моих доводах.

Судья медленно выдохнул. Он отодвинул со стола стопку бумаг, присел на край и сложил руки перед собой. Его движение было настолько размеренным, что оно само по себе привнесло в комнату порядок. Когда он снова начал говорить, его голос был тише и мягче.

– Мисс Динн. За поцелуй в темном углу – даже с врагом – не убивают. За такое могут бранить, порочить, лишить общества, но не убить. Убивают за другое: за долги, за измену, за землю, за тайну или по более скрытым мотивам. Ваш поцелуй – не причина, ваша вина – не преступление. И потому, – продолжил он уже тверже, с легкой усталостью в глазах, – лучше уж я напишу в протоколе, что вы целовались, чем что вы его убили. Дальше мы будем говорить о том, что было до поцелуя и что вы видели после.

Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь паутину моего кошмара. Затем слегка оттолкнулся от стола, выпрямился во весь рост, обошел массивный дубовый стол за несколько уверенных шагов, и сел. Он не торопился, не давил, а просто ждал в четкой позе. Рука упиралась в волевой подбородок, а аналитический взгляд держал меня в фокусе внимания.

– Вы – единственный свидетель, который был ему не безразличен. Так помогите же мне найти тех, для кого он был врагом. Мне нужна ваша помощь.

Его спокойные слова подействовали на меня как ведро ледяной воды. Истерика схлынула, оставив после себя дрожь истощения и какую-то новую ясность. Он не поверил в проклятье, не назвал мой поступок грехом и просил меня о помощи. Я смотрела на этого строгого, непонятного человека, который только что взял мой дикий, безумный выкрик и разобрал его на разумные части, и была потрясена. Кто он такой, что может так говорить? Кто этот человек, который увидел мою боль сквозь протокол и не осудил? И почему от его слов, таких неудобных, в моей раненной душе впервые за последнее время что-то начало сходиться в целое?

В пространстве между нами все еще висела пауза. Я невольно подняла взгляд и снова встретилась с его глазами: он смотрел не на бумаги, а изучал меня с интересом и любопытством.