ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Абрахам - дитя военных смут между церковниками и магами. Он посвятил свою жизнь истреблению всего магического, что есть в этом мире, но это не принесло ему славы, ведь сам он - маг. Скорбь Anna Bogodukhova Абрахам - дитя военных смут между церковниками и магами. Он посвятил свою жизнь истреблению всего магического, что есть в этом мире, но это не принесло ему славы, ведь сам он - маг. Глава 1 Всё валилось у Стефании из рук. У неё не было сил, чтобы собраться заранее и поэтому расчёт был на то, чтобы раньше подняться и, не торопясь, прийти в норму, но решительно всё протестовало против этого. Сначала, застёгивая форменную серую мантию, Стефания как-то неловко дёрнула последний крючок, и тот беспощадно разломался пополам. Минуты две она ещё пыталась как-то застегнуться или подколоть воротник у горла, как подобает служителю Церкви Животворящего Креста, но потерпела полную неудачу и исколола булавкой все пальцы. Проклятия ещё не срывались с её губ, но сама Стефания уже взвинтилась, понимая, что необходимо переодеться, и от этого всё стало хуже. Другая мантия оказалась чуть тесноватой, и для неё уже не подходил тот поясной ремень, что шёл к первой. Пришлось искать новый ремень, который почему-то нашёлся не в шкафу, а за ним, но, хотя бы, нашёлся. Потом заела застёжка на высоком форменном сапоге. Стефания уже вовсю нервничала и дёргала противный крючок, никак не помогая делу. Бог сжалился над неудачливой своей служительницей, и через несколько минут Стефания смогла застегнуть сапог

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

–Значит, это мой последний шанс? – Бертран тоже улыбнулся против воли.

–Не испугаешься? – спросила Стефания с тихим смешком. – Я вне закона Цитадели и Церкви.

–Все здесь вне какого-то закона, но закон людской превыше цитаделей и церкви, – теперь дыхание Бертрана совсем обжигало Стефанию, но она осталась спокойна.

Абрахам верно рассудил – Стефания знала, что это её последний шанс на безрассудство, на попытку быть человеком, и хотела использовать этот шанс на прыжок в омут человечности, чтобы навсегда уже отвратиться от человеческого пути.

***

Рассвет медленно подкрадывался, готовился только разодрать черноту неба на серые полоски, а три тени уже скользнули прочь из дверей трактира, дверей последнего приюта и ступили на свою новую дорогу, готовые сгинуть на ней, знающие, что отступать некуда – впереди их не ждало ничего, кроме бегств и скитаний, кроме непрерывной борьбы.

Три тени, закутанные в плащи, миновали почти бегом постоялый двор и метнулись по большой дороге на север. Где-то далеко-далеко их ждал Крушевац, но до него нужно было ещё добраться.

Тени исчезли в уходящей тьме, рассвет их уже не застал и когда обрушился на несчастный трактир отряд церковников во главе с Ронове, не нашёл и следа от неприкаянных и отверженных всеми теней. Ярости, впрочем, церковников, это не уняло, и были они жестоки в тот день… от трактира осталось пепелище, его хозяйку утащили на дознание, а всех задремавших посетителей разогнали по домам, велев не появляться на улицах, пока идёт дознание.

В такую минуту глупо было рассчитывать на то, что все промолчат. Конечно, нашлись охотники рассказать о том, что были здесь гости, что заказали они и где сидели, да только на всё понадобилось время, и далеко исчезли уже тени, пока собиралась погоня.

–Брать живыми! – буйствовал Ронове, яростный от страха перед Рене. – Живыми!

Церковники не пожалели сил на погоню и лучшие силы отправились за тенями.

–Спаси их, Господи, – прошептал незамеченный церковниками Бертран, глядя на бросившихся в погоню псов в человеческом обличье, – спаси их всех.

Погоня долго ещё шумела и напряжённо вслушивался Бертран в её отдаляющийся шум, надеясь, что не услышит страшного предвестия той кары, которой больше всего боялся. Пальцы его, привыкшие к физическому труду, безотчётно сжимали тяжёлый серебряный крест, который всё-таки вернулся к нему, оказался в его кармане перед страшным рассветом, оказался словно бы сам собой…

–Не видение, всё-таки нет, – прошептал Бертран, ощутив тяжесть креста в кармане, и вслед за осознанием горечь наполнила его сердце.