Лестница тянулась вниз, точно длинный змеиный язык. Было страшно, и по доброй воле он бы туда ни за что не спустился. Но собаки лаяли, и охранники толкали в спины прикладами винтовок.
– Не волнуйтесь! – орал эсэсовец за их спинами, хотя новенькие его не понимали. – Просто примете душ с дороги! Просто душ! После чего получите еду и отправитесь к своим семьям!
– Тишина!Taisez-vous![14] – надрывался другой, припомнив уроки французского.
Женщины и старики заметались, ища выход, но в конце концов вынуждены были подчиниться и вместе с детьми спустились по лестнице. Йоиль шел со всеми. Значит, сперва душ, потом ужин, а потом к семьям.
Люди теснили его со всех сторон. Лестница привела в длинную холодную комнату, где свет был таким, что все казалось серым. Заключенные в полосатых робах молча указали на пронумерованные лавки и крючки для одежды. На стене белели таблички на разных языках: «Чистота – залог здоровья!», «Бой вшам!» и тому подобные. На столбе висела самая большая табличка со стрелкой, указывающей на железную дверь, и уточняющей надписью: «К дезинфекционной комнате».
Йоиль заметил хромого мальчика-горбуна, читавшего таблички на итальянском, и его сердце екнуло. Он направился к нему, и тут заключенный в робе толкнул их обоих на лавку. Они оказались рядом.
– Ты итальянец? – спросил Йоиль.
– Да, а ты?
– И я. Ты откуда?
– Из Рима. Меня сначала отправили в Дранси, а теперь вот сюда. Дети в Дранси говорили, будто евреев везут в чудесную страну Пичипой. Но по-моему, это место совсем на нее не похоже. Ты знаешь, где мы? Это правда душ?
– Конечно душ. – Йоиль стянул просившие каши ботинки и пошевелил пальцами.
– А я слышал всякое об Аушвице, – прошептал горбун.
Его губы дрожали, и он постоянно их облизывал. Даже горб словно бы вырос.
– Тут ты прав, не лучшее местечко.
– Да-да, но я слышал совсем жуткие истории…
Йоиль снял пальто и кофту, повесил их на крючок, затем стащил майку, штаны и трусы. Зубы застучали от холода. Он обхватил себя руками, чтобы чуть-чуть согреться, и встал в очередь входивших в душевую. Женщина впереди вдруг принялась визжать. Эсэсовец отвесил ей пощечину и крикнул:
–Judensau!
– Что он сказал? – поинтересовался горбун.
– Плохое слово, – ответил Йоиль. – Ругательство.
– Если ты мне переведешь, я никому не скажу, обещаю.
– Жидовская шлюха, – перефразировал Йоиль. – А нас, итальянцев, они зовут макаронниками.
Вместе со всеми Йоиль вошел в душевую. Почему-то она не была отделана кафелем, стены покрывала покоробившаяся известка. По периметру – душевые насадки. Некоторые пилястры, поддерживающие потолок, были решетчатыми, и какой-то старик пытался рассмотреть сквозь них, что там наверху.
– Что там, дедушка? – спросил у него горбун.
– Все, как рассказывали в Дранси, – проворчал старик. – В потолке есть дыры.






