А потом вспоминаю Санни и бесконечные чемоданы, которые все выносили и выносили — и хочется одновременно улыбнуться и выматериться.
Я сижу на полу, привалившись спиной к холодной стене. В одной руке — кружка с черным, как деготь, кофе, который я сварил минут сорок назад. В другой — телефон.
Экран светится в полумраке комнаты.
«Я без тебя умру, Сашка».
Я перечитываю это сообщение, наверное, в сотый раз с того момента, как она его прислала. Пять слов. Коротких, бьющих наотмашь, пробивающих ребра и грудину метафорически, но ощущается, как будто «поймал» пулю из дробовика и не спас даже кевлар.
«Сашка».
Никто меня так не называл со времен, когда я еще верил в справедливый мир и носил форму с погонами, не замаранными кровью. Из тех времен, когда я еще не был «Немцем» и задерживал палец на спусковом крючке, когда понимал, что придется убить.
Я даже на «Сашу» откликаюсь с трудом, но для мелкой, капризной, избалованной девочки в бриллиантах, я — Сашка.
Блядь.
Блокирую экран и откидываю голову на стену, прикрывая глаза. Но это не спасает — наоборот, становится только хуже, потому что сейчас слова заменяются картинками, которые моя дрессированная память помнит в малейших деталях.
Санни в белоснежном ошейнике.
Когда фотография загрузилась, я сидел в машине, ждал, когда светофор сменится на «зеленый». И… чуть не въехал в бампер стоящего впереди «Лексуса», потому что мозг просто коротнуло.
Она думала, что это смешно. Наверное, просто веселилась, провоцировала на какую-то ванильную херню? Я не знаю, потому что иногда ее мозг даже для меня — мина, которую невозможно обезвредить, потому что проводки все время время меняют цвет. Я помню только, что смотрел на ее тонкую белую кожу, перетянутую ремнем, на приоткрытые влажные губы и все, что мне хотелось — купить билет на ближайший рейс, найти ее, намотать этот самый ошейник на кулак и трахать Соску до тех пор, пока она не начнет молить о передышке. И после этого — трахнуть еще разок.
Пытаюсь успокоиться, переключить воображение на что-то другое, но «что-то другое» — это зажатая между ее губ клубника, красный сок на белых зубах. Фотка, которая воскресила в моей памяти вкус ее рта и языка.
Твою мать.
Мой член моментально превращается в стальную арматуру и до боли натягивает джинсы. После того траха пальцами, я вообще в таком состоянии перманентно, мощная пульсирующая эрекция почти не отпускает. Начинаю чувствовать себя озабоченным подростком.
Тихий скулеж Гарма выводит меня из транса.
Пес подходит. Падает рядом и кладет тяжелую морду мне на бедро, глядя своими желтыми, полными мировой скорби глазами.
— Знаю, брат, — треплю его по жесткой шерсти на загривке, — я тоже скучаю.
Гарм без нее тоскует.






