— Я не модель, — стараюсь придать своему голосу оттенок вежливости, хоть взгляд, которым меня оценивают, словно щенка на выставке, поднимает волну протеста. — Мне нужна работа. Любая.
Госпожа Бутке хмыкает, оглядывая мое кашемировое кремовое пальто от «Миумиу» — последний привет из прошлой жизни. В комплекте и с перепачканными первым рижским снегом (в ноябре!), кроссовками из стока я наверняка смотрюсь максимально нелепо.
— Откуда ты такая взялась, Александра Ларсен? — Моё имя произносит с тем же сомнением, с которым я до сих пор ощущаю его «своим» — вроде не жмет, но носить неуютно, как тесную обувь. — Руки у тебя тонкие, пальцы длинные… Ты хоть раз иголку в руках держала?
Можно соврать, но это бессмысленно — обман вскроется в первую же минуту работы.
— Нет, — мотаю головой, и опускаю взгляд на сидящего возле моих ног Гарма. Он не в духе — до сих пор не любит носить намордник, хотя я купила ему самый лучший, комфортный, из кожаных ремешков на мягкой подкладке. Сэкономила на своей обуви.
— Может быть, умеешь пороть швы? — она уже откровенно ёрничает, как будто проверяет мое терпение. Или то, в насколько отчаянном положении я нахожусь. — Умеешь настраивать швейные машинки? Хотя бы мыть полы?
— Я быстро учусь, — поджимаю губы, выдерживая ее насмешливый взгляд. — Покажете, где тряпка — буду мыть полы.
Далеко не самая грязная работа, которой мне приходилось заниматься в последние месяцы.
Увиденные неделю назад «полоски» на тесте, очень широко раздвинули рамки того, на что я готова пойти ради стабильного заработка.
Гарм встряхивается, хлопая ушами и тихо скулит.
— И собака с тобой?
— Он очень спокойный и воспитанный пес! — Присаживаюсь и обнимаю его за шею. Плевать, что выгляжу в этот момент смешно и нелепо — Гарма я готова защищать даже ценой своей гордости. Хотя и этот «актив» тоже стремительно заканчивается. — Он не лает, не трогает без причины. Может просто сидеть на коврике.
— Ага, и лужи оставляет. — Госпожа Бутке качает горой седых кудрей.
— Нет! — Мы с Гармом синхронно вскидываем головы в жесте тотального возмущения.
— Ну так, может в цирк с ним пойдешь? — предлагает она.
Я на мгновение что есть силы жмурюсь и прикусываю щеку изнутри.
В Санне Ларсен еще слишком много «Санни Захаровой» и это мешает выживать им обоим.
За два месяца — или за две жизни, я уже не уверена — я пока еще только учусь мирить их обоих. Потому что Санни до сих пор ревет ночами в подушку, а Санна учится растапливать печь в маленьком домике у воды, и может переупрямить даже сырые поленья. Санни до сих пор засматривается в витрины дорогих магазинов, Санна сосредоточена на базовых инстинктах — найти еду, найти деньги, выжить.
Сейчас я почти не помню, что было после того, как меня выпустили из запертой серой комнаты.






