Ему весело смотреть, как его дочь точит когти.
Я смотрю на нее сверху вниз. Вижу пульсирующую жилку на ее шее и расширенные зрачки. Вижу полную пустоту за этой бравадой.
Той-терьер, говоришь? Ну-ну. Доберманы, Соска, перегрызают горло молча.
— Я не собака, Александра Викторовна, — произношу ледяным тоном. — Я ваша страховка от преждевременной смерти. И сумочка для меня будет маловата.
Ее глаза расширяются от удивления — она не привыкла, что мебель разговаривает. Секунду хлопает ресницами, пытаясь переварить услышанное, а потом фыркает и отворачивается, теряя ко мне интерес.
— Уволь его, — бросает отцу через плечо, направляясь к бару. — Он скучный. И смотрит на меня, как маньяк.
Захарову тон нашего «знакомства» определенно нравится.
А может, он его даже весилит, потому что он подмигивает мне, со словами:
— Приступай к обязанностям, Аггер. Она твоя.
Я смотрю на ее спину, на то, как двигаются бедра под тонкой тканью и в который раз вспоминаю про долг, мать его, государству.
Глава вторая: Санни
Глава вторая: Санни
Первым делом, открыв глаза и разглядывая красивую лепнину у себя над головой я… с тоской вспоминаю Олега, потому что вместе с его увольнением из моей спальни испарился аромат кофе и синабона из моей любимой кондитерской. Олег всегда привозил их к моему пробуждению — и всегда каким-то образом умудрялся, чтобы они оставались теплыми, даже если я сплю до обеда.
Боже, за что мне все это?
Точнее… тот, новенький.
Как там его? Помню, что мы с ним тезки, но я лучше откушу себе язык, чем назову этот кошмар с ледяными глазамисвоим именем. А фамилия у него такая странная, что вспоминать ее — это точно не то, чем я буду загружать свой, еще не проснувшийся, мозг.
Пусть будет просто — Доберман. А если будет вести себя хорошо — переименую в Лабрадора.
Хотя отсутствие кофе, булочки и хотя бы каких-то знаков внимания — это делали ВСЕ без исключения охранники, даже те, которые годились мне в отцы! — дурной знак. Как и тот шрам у него на шее — это же просто неприлично, даже не пытаться его скрыть. Я не знаю… ну хотя бы залепил пластырем это уродство, потому что от одного воспоминания о торчащей из-за тугого воротника покрученной ране, мне хочется блевануть.
Но… плевать.
Я потягиваюсь в постели, отгоняя неприятные мысли.
Это всего лишь очередной наемник. Очередной «бык», которого папа нанял, чтобы изображать заботу о моей заднице. Они все одинаковые: тупые, жадные до денег и легко управляемые. Пара улыбок, пара капризов, угроза «я позвоню папочке» — и мой Доберман станет шелковым. Или не задержится в этом доме ни одной лишней минуты.
Я скидываю одеяло и иду в душ: щедро поливаю себя маслом, пока кожа не становится восхитительно влажной, потом наступает очередь волос и лица.






