— Если бы только можно с ней договориться, чтобы всю эту мерзость исправить. Если бы только можно… — покачал он головой. — Кто же знал?
— Василич, что с тобой? Неужели эти каракули мерзопакостные тебя так расстроили? — Взволнованно спросил Петрович.
— Нет, что ты. Это так… мусор. — Сказал Николай Васильевич и поиграл желваками. — Мне больно и тошно сейчас жить. Понимаешь?
— Все переживаешь из-за Союза? Не перегорел? — Спокойно и внимательно спросил, резко подобравшийся Петрович, превратившийся в несколько мгновений из старика в старого солдата с цепким и тяжелым взглядом.
— И никогда не перегорю, — ответил мгновенно протрезвевший и ставший таким же старым солдатом Николай Васильевич. — Я никогда этого не прощу ни себе, ни им… никому… никогда…
— Остынь. Что сделано, то сделано. Нам с тобой поздно браться за оружие. — Петрович взял Агаркова за плечо. — Наша война закончилась. — Так они и стояли минуту, смотря друг другу в глаза.
— Нет, — наконец покачал головой Агарков, — она закончится только с нашей смертью. Она вот тут, — постучал он себя по груди. — Вот тут. И как мне жить после того, что произошло в девяносто первом? И в девяносто третьем? — Он сел на диван, нахмурился, а потом выдал на русском командном языке все, что он думает о том, что творилось в стране. Грубый и цветистый мат старого солдата минут десять лился нескончаемой рекой, превращаясь в своеобразную исповедь, безжалостно дерущую по живому все, что прикрывалось ширмой стеснения и приличия.
— Василич, пойду я, пожалуй, — сказал сильно расстроившийся Петрович. — Слишком больно ты говоришь.
— Что на душе, то и говорю… — Пробурчал Агарков. — Надоело оправдываться. Тошно… безумно тошно. Не в моем возрасте политесы разводить.
— Зря ты так. И тебе и мне нужен покой. Зачем умирать с такой злобой внутри? Не страшно?
— Мне? — Агарков повернулся и посмотрел в глаза своему старому приятелю, от чего тот вздрогнул. Никогда в своей жизни Петрович не видел столько боли, страдания и злобы в одном взгляде…. Никогда. — Нет. Мне просто обидно, что даже душу продать некому, чтобы избавиться от этого позора….
Петрович ушел молча, а Николай Васильевич, выпив стакан водки для успокоения нервов, лег спать. Слишком уж он разволновался.
Утром следующего дня Агарков умер. Нервы, водка и плохая погода оказались непосильным сочетанием для изношенного сердца. Николай Васильевич ушел во сне, но переполняющие все его естество эмоции не дали его душе упокоиться с миром. Настоящий солдат никогда не возвращается с войны, даже если кто-то умудрился договориться о перемирии и прямо сейчас не стреляют. Война всегда с ним — в его душе. Николай Васильевич ошибся только в одном — настоящие солдаты не уходят с войны даже после своей смерти. Они не желают покоя и мира.






