ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Гремят 90-е годы. Старый маршал Советского Союза умирает на даче в отчаянии от собственного бессилия. Но вместо безвременной кончины он воскресает в 1935 году... в теле маршала Тухачевского! Сможет ли убежденный сталинист придушить душонку изменника, полностью завладев общим сознанием? Как ему преодолеть презрение Сталина к "красному бонапарту" и завоевать доверие Вождя? Удастся ли раскрыть троцкистский заговор и раньше срока завершить перевооружение Красной Армии? По силам ли одному человеку изменить ход истории, дабы маршал Тухачевский не сдох как собака в расстрельном подвале, а стал ближайшим соратником Сталина и Маршалом Победы?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Если бы только можно с ней договориться, чтобы всю эту мерзость исправить. Если бы только можно… — покачал он головой. — Кто же знал?

— Василич, что с тобой? Неужели эти каракули мерзопакостные тебя так расстроили? — Взволнованно спросил Петрович.

— Нет, что ты. Это так… мусор. — Сказал Николай Васильевич и поиграл желваками. — Мне больно и тошно сейчас жить. Понимаешь?

— Все переживаешь из-за Союза? Не перегорел? — Спокойно и внимательно спросил, резко подобравшийся Петрович, превратившийся в несколько мгновений из старика в старого солдата с цепким и тяжелым взглядом.

— И никогда не перегорю, — ответил мгновенно протрезвевший и ставший таким же старым солдатом Николай Васильевич. — Я никогда этого не прощу ни себе, ни им… никому… никогда…

— Остынь. Что сделано, то сделано. Нам с тобой поздно браться за оружие. — Петрович взял Агаркова за плечо. — Наша война закончилась. — Так они и стояли минуту, смотря друг другу в глаза.

— Нет, — наконец покачал головой Агарков, — она закончится только с нашей смертью. Она вот тут, — постучал он себя по груди. — Вот тут. И как мне жить после того, что произошло в девяносто первом? И в девяносто третьем? — Он сел на диван, нахмурился, а потом выдал на русском командном языке все, что он думает о том, что творилось в стране. Грубый и цветистый мат старого солдата минут десять лился нескончаемой рекой, превращаясь в своеобразную исповедь, безжалостно дерущую по живому все, что прикрывалось ширмой стеснения и приличия.

— Василич, пойду я, пожалуй, — сказал сильно расстроившийся Петрович. — Слишком больно ты говоришь.

— Что на душе, то и говорю… — Пробурчал Агарков. — Надоело оправдываться. Тошно… безумно тошно. Не в моем возрасте политесы разводить.

— Зря ты так. И тебе и мне нужен покой. Зачем умирать с такой злобой внутри? Не страшно?

— Мне? — Агарков повернулся и посмотрел в глаза своему старому приятелю, от чего тот вздрогнул. Никогда в своей жизни Петрович не видел столько боли, страдания и злобы в одном взгляде…. Никогда. — Нет. Мне просто обидно, что даже душу продать некому, чтобы избавиться от этого позора….

Петрович ушел молча, а Николай Васильевич, выпив стакан водки для успокоения нервов, лег спать. Слишком уж он разволновался.

Утром следующего дня Агарков умер. Нервы, водка и плохая погода оказались непосильным сочетанием для изношенного сердца. Николай Васильевич ушел во сне, но переполняющие все его естество эмоции не дали его душе упокоиться с миром. Настоящий солдат никогда не возвращается с войны, даже если кто-то умудрился договориться о перемирии и прямо сейчас не стреляют. Война всегда с ним — в его душе. Николай Васильевич ошибся только в одном — настоящие солдаты не уходят с войны даже после своей смерти. Они не желают покоя и мира.