ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Хватит, Стас! — Что, хватит, Алёнушка? ... — Хватит, это значит, что я подаю на развод! — Никаких разводов. У меня выборы на носу! Хуже измен мужа могут быть только измены нелюбимого мужа, который считает, что имеет надо мной власть. Но его власть быстро кончается там, где начинается власть другого человека. Боевой генерал, мужчина, который когда-то в юности причинил мне боль, предал, поверив наговорам. Теперь он вернулся и намерен вернуть и меня. — Я помогу тебе с разводом, Алёна, но ты же понимаешь, что я потребую взамен?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вижу, как меняется лицо сына, как его мгновенно освещает сначала счастливая улыбка, а потом снова гримаса боли. Он сдерживается.

Дочь Фролова бросается к нему, но тормозит буквально в метре.

– Гера… Герман, ты… Всё хорошо с тобой? Тебя не били?

– Почему его должны бить? – возмущается Гор.

– Пап, не надо! – Вика смотрит на отца, вижу, как ее трясет, взволнована. – Ты же не знаешь, что вчера было! Не знаешь! А я видела и слышала! Их угрозы и… и вообще… Мне просто повезло, что меня не забрали!

– Что? – У Фрола ноздри раздуваются, грудь ходуном ходит. – В каком смысле?

– В прямом! – это уже мой Герман отцу своему говорит. С такой злостью в голосе. – Вы бы, товарищ генерал, сначала порядок в гарнизоне и в городке навели, а потом… Потом женихались бы.

– Герман! Ты с ума сошел? – тут уж не выдерживаю я.

– Мам, извини, но…

– Не извиню. Ты не имеешь права так разговаривать с…

– С кем? С донором спермы?

– Герман!

– Сын, ты говори, да не заговаривайся. И вообще, поехали отсюда. Стоим как… три тополя на Плющихе…

– Сказал – не поеду.

– Герман… а я? Как же… – Вика говорит тихо, почти шепчет, он смотрит на нее так… нежно, у меня слезы на глазах.

– Прости… сестренка, но я… ты сама понимаешь…

– Гера…

– Она тебе не сестра! – выпаливаю, забыв хорошенько всё обдумать. Просто потому, что больше не могу молчать. Надо сказать!

– Что? – Они поворачиваются ко мне оба, одновременно, у обоих на лице шок.

– В машину садитесь, там узнаете, – твердо заявляет Фролов.

– Папа…

– В машину. Едем домой.

В служебный автомобиль мы все садимся в молчании.

И едем до квартиры тоже молча. За рулем водитель, и пока не стоит обсуждать наши дела при посторонних.

В квартиру поднимаемся тоже молча. У стен есть уши. Я только вижу, как Гера берет Вику за руку. Вижу выражение их глаз…

Я понимаю, что они еще дети почти. Но ведь и мы с Георгием тогда были такими же детьми? Ну, может, совсем немного постарше!

И мы любили. И чувство пронесли через всю жизнь.

Да, увы, не слишком умело, но как могли.

Может, и сломалось всё между нами именно потому, что некому было нам подсказать, направить?

А эта парочка будет у нас на глазах.

Ведь, возможно, что это их первое, нежное, светлое чувство останется и последним?

Что окажется – им никто в этой жизни больше не нужен?

Любовь до конца.

До точки.

В квартире напряжение усиливается. Воздух можно резать ножом.

– Я… я поставлю чайник? – спрашиваю тихо, робко.

– Пойдемте все на кухню. Будет и чайник, и что-то покрепче. Там удобнее всего говорить.

Заходим. Я действительно беру чайник, воду наливаю из фильтра.

– Пап… не молчи, пожалуйста, скажи… Это… Это правда, или… или вы нас просто утешаете? Вы же не шутите?

– С такими вещами не шутят, дочка, – хрипло произносит Гор. – Для начала давай так. Ты мне дочь. Дочерью останешься. Навсегда. Ты моя.