Мысль прорезала туман в голове, острая и холодная. Он дернулся, пытаясь повернуться. Тело отозвалось тупой, разлитой болью, но слушалось. Цел. Жив.
– Соф? – его голос прозвучал чужим, хриплым. – София!
Ответом была только та самая звенящая тишина. Он с безумной силой дернул ремень, расстегнул его, оттолкнул подушку безопасности. Заднее сиденье…
Там была не София. Там была кукла, сделанная из ее одежды и бледного, запыленного лица. Она сидела, неестественно склонив голову набок, уткнувшись лбом в спинку переднего кресла. Ее прекрасные, медовые волосы были запачканы темным, почти черным пятном, медленно ползущим от виска.
– Нет, – простонал Лео. – Нет, нет, нет…
Он пытался выбраться, но дверь была погнута, не открывалась. С бешеной, нечеловеческой силой он уперся в нее плечом, раз, другой – с хрустом и скрежетом она поддалась. Он вывалился на асфальт, горячий и шершавый, споткнулся, упал на колени. Ничего не чувствовал. Поднялся, обежал машину.
Их «семейный танк», над которым он так подшучивал, теперь представлял собой жуткую скульптуру из смятого металла. Бок, в который пришелся удар, был вмят внутрь почти до центра салона. До того места, где сидела София.
Он снова рванул дверь. Она не поддавалась, заклинила намертво. Сквозь треснутое стекло он видел ее лицо. Оно было спокойным, будто она просто уснула под ту самую песню. Если бы не это темное пятно. И не та странная, хрупкая неестественность, с которой ее тело было скручено.
– Держись, – бормотал он, сам не зная кому, хватая руками острые края рамы, пытаясь вырвать дверь, как будто от этого что-то зависело. – Держись, солнышко, сейчас, сейчас…
Где-то вдалеке завыла сирена. Потом еще одна. Звуки доносились словно сквозь толстый слой ваты. Мир вокруг потерял цвета, запахи, значения. Остались только он, эта искореженная железная ловушка и тишина изнутри нее.
Кто-то грубо схватил его за плечо, оттащил. Он увидел лица в форме, движущиеся рты, но не слышал слов. Ему что-то говорили, пытались усадить на бордюр, осмотреть. Он вырвался, оттолкнул, как назойливую муху, и снова бросился к машине. К ней. Там уже работали «дяди с большими инструментами», скрежет гидравлических ножниц сливался с воем сирен в один сплошной, бессмысленный гул.
Они вынимали ее очень долго. Аккуратно, как хрупкий фарфоровый сервиз. Когда наконец выложили на носилки, он увидел все. Слишком много. Искалеченную ногу, вывернутую под невозможным углом. Мелкие, ярко-алые царапины на руках. И это главное – мертвенную бледность ее кожи и закрытые, будто навсегда, ресницы.
– Девочка жива! – крикнул кто-то, и этот голос пробился сквозь вату. – Слабый пульс, дыхание поверхностное! Быстро!
Жива. Это слово ударило в виски, наполнив не облегчением, а новой, леденящей волной ужаса.






