ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Один миг — и жизнь Лео раскалывается на «до» и «после». Авария, в которой он винит себя, забирает сестру в холодную пустоту комы. Время уходит, надежда тает, пока он не натыкается на слух о месте, где научились стирать границы реальности. Разлом Игорь Кочетков Один миг — и жизнь Лео раскалывается на «до» и «после». Авария, в которой он винит себя, забирает сестру в холодную пустоту комы. Время уходит, надежда тает, пока он не натыкается на слух о месте, где научились стирать границы реальности. Глава 1. Осколки обычного дня Глава 1. Осколки обычного дня Солнце било в лобовое стекло, разбиваясь на тысячу горячих зайчиков. Лео прищурился, одной рукой покрутил руль, другой – убавил громкость радио, где какой-то восторженный голос вещал о рекордной жаре. – Ле, можно я? – сзади потянулась рука. Он встретился взглядом с Софией в зеркале заднего вида. Двенадцать лет, а в глазах – вечный двигатель, вечный вопрос. Она уже держала наготове свой телефон, шнур от наушников извивался у неё в пальцах, как маленькая чёрная змейка. – Думаешь, я не знаю, что ты хочешь сменить мой плейлист на какую-то душераздирающую попсу? – фыркнул он, но уже тянулся к разъёму. – Это не попса! – возмутилась София, но глаза её смеялись. – Это искусство. Ты просто старый. – Старый? – Лео с преувеличенным достоинством поднял бровь. – Мне двадцать, солнышко. Это расцвет. А твое «искусство» – это три аккорда и слёзы про разбитые сердца, которых у тебя ещё и в помине не было. Она скорчила рожицу. На заднем сиденье

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Потому что как она жива? В чем? В этом изуродованном теле? В этой тишине, на которую она не отвечала?

Он рванулся к носилкам, но его снова мягко, но твердо остановили.

– Брат? Ты как? Травмы есть?

Лео молчал, глядя, как ее загружают в зев «скорой». Его взгляд упал на свои руки. Они были в царапинах, в синих разводах будущих синяков, но целые. Работающие. Руки, которые только что крутили руль. Которые включали ту самую песню.

Грань между «до» и «после» была тонкой, как лобовое стекло. И она разбилась. Навсегда. «До» осталось там, в солнечном салоне, под смешную музыку. «После» началось здесь, на раскаленном асфальте, в запахе крови и бензина, под воющее эхо сирен, увозящее в никуда самое главное, что у него было.

Он стоял посреди дороги, совершенно одинокий, и смотрел, как исчезают в марево задние огни машины с красным крестом. А внутри росла пустота. Тихая, бездонная и абсолютно черная. Пустота, которая через мгновение начнет заполняться одним-единственным, всепоглощающим чувством.

Виноват. Это я.

Глава 3. Тишина в четырех стенах

Глава 3. Тишина в четырех стенах

Больничная палата пахла смертью. Не гнилью или разложением, а чистой, лабораторной смертью – смесью антисептика, старой краски, тлена из вентиляции и молчаливого отчаяния, которое въелось в сами стены. Этот запах стал для Лео новым воздухом, которым он дышал уже три недели.

Он сидел на жестком пластиковом стуле у кровати, вцепившись в ее поручень, как в спасательный круг. Его мир сжался до четырех стен, до мерного шипения аппарата искусственной вентиляции легких, до монотонного пика-пика-пика кардиомонитора. Зеленые линии бежали по экрану, рисуя бессмысленную для него кардиограмму вегетативного существования.

София лежала посреди этой паутины трубок и проводов, маленькая и невероятно далекая. Ее лицо, почти не тронутое внешне, если не считать пары царапин и синяка у виска, было спокойным. Слишком спокойным. Будто она просто крепко спала и вот-вот откроет глаза, скорчит рожицу и скажет: «Что уставился? Старый». Но она не открывала. Веки оставались тяжелыми завесами, отделявшими ее от всего мира. От него.

Врачи приходили и уходили, щупали, светили фонариками в невидящие зрачки, качали головами. Их слова плавали вокруг Лео, не цепляясь за сознание: «кома неясного генеза», «тяжелая черепно-мозговая травма», «ушиб ствола мозга», «прогнозы осторожные, но…». Это «но» висело в воздухе, густое и тягучее, как сироп. «Но» означало, что они не знают. «Но» означало вечную надежду, которая с каждым днем становилась все больше похожа на пытку.

Дверь скрипнула. Вошли родители. Мама – Анна – двигалась, как сомнамбула, ее лицо, всегда такое живое, стало восковой маской, изрезанной новыми морщинами.