ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Один миг — и жизнь Лео раскалывается на «до» и «после». Авария, в которой он винит себя, забирает сестру в холодную пустоту комы. Время уходит, надежда тает, пока он не натыкается на слух о месте, где научились стирать границы реальности. Разлом Игорь Кочетков Один миг — и жизнь Лео раскалывается на «до» и «после». Авария, в которой он винит себя, забирает сестру в холодную пустоту комы. Время уходит, надежда тает, пока он не натыкается на слух о месте, где научились стирать границы реальности. Глава 1. Осколки обычного дня Глава 1. Осколки обычного дня Солнце било в лобовое стекло, разбиваясь на тысячу горячих зайчиков. Лео прищурился, одной рукой покрутил руль, другой – убавил громкость радио, где какой-то восторженный голос вещал о рекордной жаре. – Ле, можно я? – сзади потянулась рука. Он встретился взглядом с Софией в зеркале заднего вида. Двенадцать лет, а в глазах – вечный двигатель, вечный вопрос. Она уже держала наготове свой телефон, шнур от наушников извивался у неё в пальцах, как маленькая чёрная змейка. – Думаешь, я не знаю, что ты хочешь сменить мой плейлист на какую-то душераздирающую попсу? – фыркнул он, но уже тянулся к разъёму. – Это не попса! – возмутилась София, но глаза её смеялись. – Это искусство. Ты просто старый. – Старый? – Лео с преувеличенным достоинством поднял бровь. – Мне двадцать, солнышко. Это расцвет. А твое «искусство» – это три аккорда и слёзы про разбитые сердца, которых у тебя ещё и в помине не было. Она скорчила рожицу. На заднем сиденье

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Отец, Михаил, казался на десять лет старше; его широкие плечи ссутулились под невидимой тяжестью.

– Леонид, – голос отца был хриплым от бессонных ночей и выкуренных в ординаторской сигарет. – Ты должен поесть. И поспать. Хотя бы пару часов в гостинице.

Лео молча покачал головой, не отрывая взгляда от сестры. Спать было невозможно. Во сне он снова видел тот удар, слышал хруст, наблюдал, как ее тело обмякает. Он просыпался с криком, в холодном поту, и его первым порывом было мчаться сюда, чтобы убедиться, что зелёная линия всё ещё бежит по экрану. Что она ещё здесь. Пусть в этом страшном сне, но здесь.

– Сынок, – мама присела рядом, положила руку на его плечо. Её прикосновение было лёгким, как прикосновение призрака. – Ты не виноват. Это был несчастный случай.

Эти слова, сказанные уже в сотый раз, обжигали, как раскалённое железо. Не виноват. Но это была ложь. Он был за рулём. Он отвлёкся на её смех, на её попытки сменить музыку. Он не увидел ту роковую тень. Каждый щелчок аппарата ИВЛ, каждый пик монитора будил в нём один и тот же внутренний вопль: Я виноват. Я. Виноват.

– Мне нужно поговорить с ней, – пробормотал он в ответ, не для них, а для себя. – Иногда они слышат. Врачи говорят, иногда они слышат.

Он наклонился ближе, преодолевая запах лекарств и больницы, ищущий в её лице хоть малейший признак жизни, кроме этих механических вдохов-выдохов.

– Соф, – его шёпот был едва слышным даже ему самому. – Это я. Ле. Ты… ты просто отдохни, ладно? Наберись сил. Всё будет хорошо. Мы… мы купим тебе те кроссовки, которые ты хотела. И я больше не буду ворчать на твою музыку. Клянусь.

Ничего. Ни дрожания ресниц, ни изменения в ритме сердца на мониторе. Только тишина. Глубокая, абсолютная, пронизывающая насквозь. Тишина, которая была громче любого крика.

Родители переглянулись. В их взгляде была невыносимая жалость, смешанная с собственным горем, которое не оставляло сил даже на то, чтобы спасти сына. Они были сломлены. Их семья, такая прочная ещё месяц назад, теперь лежала в руинах: дочь – в коме между жизнью и смертью, сын – в коме собственной вины и отчаяния.

Вечер сменился ночью. Дежурная медсестра, женщина с усталым, но добрым лицом, заглянула, чтобы поправить капельницу.

– Мальчик, – тихо сказала она, – ты здесь с утра. Сходи, прогуляйся. Подыши. Она никуда не денется. Мы за ней присмотрим.

Он снова покачал головой. Уйти означало предать. Оставить её одну в этой белой, пахнущей смертью пустоте. Он не мог. Его место было здесь, на этом стуле, на этой передовой в войне с небытием.

Ночь тянулась бесконечно. Пикание монитора отбивало секунды, каждая из которых была вечностью. Лео смотрел на неподвижное лицо сестры, и его ум, измученный бессонницей и горем, начал рисовать чудовищные картины.