Кноля перед выходом принимаешь от Тарасова; ведёте на верёвке. Начнётся стрельба или поднимет шум — поступаешь, как я уже приказал. Там ждёте меня до утра послезавтра. Если не приду… сам понимаешь, что делать.
Зыкову явно не понравилось услышанное. Мышцы на его лице напряглись, он явно хотел спорить, но сдержался.
— А ты? — хрипло спросил он. — Стас, люди устали. Понимаешь? Они устали ходить…
— Понимаю, — кивнул я. — Но мостовой пост и человек в плаще почти наверняка сидят на одной нитке. Пока у него связь и штаб, он повернёт прочёс на любой наш след. Вторую линию ты поставишь, а я пойду к лесничеству — выбить им глаза и связь.
Люди Лещёва недоуменно загомонили, но Зыков осадил их одним взглядом.
— Ты рехнулся, Стас, — Зыков шагнул ближе, почти нависая надо мной. — Ты же сам говорил, когда вернулся, что там штаб!
— Да, да, — кивнул Сидоров. — А ещё ты говорил про минное поле, пулемёты и охрану! Сколько там врагов, командир?
— Много, — хмыкнул я. — Но мы пойдём малой группой, всё сделаем тихо и без лишних жертв. Так же, как это делали раньше.
— И кто пойдёт? — Зыков напрягся. — Может быть, ты меня наконец возьмёшь? Я так-то…
— Я, Сидоров, Тарасов и трое из лещёвских, — перебил его я. — Последние доведут нас сухим краем до бора и останутся на отходе. Мы не штурмуем. Сначала проверим старый ход; если он живой — доберёмся до этого человека. Нет — уйдём.
Сидоров молча кивнул, поправляя ремень с МР-40.
— Помню, — буркнул он. — Но мины…
— Немецких мин они не знают, — отрезал я. — Да и не обязаны. Нам нужен не проводник по периметру, а старый ход под проволокой, если такой ещё остался.
Зыков долго смотрел на меня. Я понимал, что он взвешивает шансы и понимал, что шансов было мизерно мало. Но и другого выхода не было! Если этот человек в плаще останется жив, он загонит нас всех в болото. И сожжёт.
Он очень опасен, он умный, и его нужно было убрать!
— Принято, — наконец выдавил Зыков. — Но если ты не выйдешь… я буду ждать только до утра. Потом уведу людей.
— Договорились.
— И это, — он протянул мне руку. — Попрощайся с Дашей. Так будет честно. Чтобы она понимала, что успела сказать последнее слово. Понимаешь, о чём я?
А я понимал.
И дело было не только в том, что я уходил на задание, из которого мог не вернуться. Я и до этого видел… ну или чувствовал, по крайней мере, ту искру, что проскакивала между нами…
Потом были марши, ночные переходы, стычки… и всё было не до этого. Не до взглядов, не до слов, не до того, чтобы вообще думать о чём‑то подобном. Война сожрала всё — и время, и силы, и сами чувства, казалось, куда‑то провалились, ушли под воду, как мы сейчас. Я гнал от себя эти мысли, потому что они мешали думать головой. Потому что человек, который начинал бояться за кого‑то, терял хватку. Начинал ошибаться.






