Между ними было двадцать метров голого, утоптанного грунта. У стены, в тени, стояла бочка с водой, лежали ящики и стояли две привязанные лошади.
У правого угла здания, за песчаными мешками, стоял пулемёт. Расчёт — один человек, и тот дремал, привалившись к мешкам, ремень перекинут через шею, каска съехала на нос.
Во дворе было непривычно пусто. Кноль говорил о двадцати-тридцати людях, но это был весь узел вместе с внешними постами и патрулями; основную смену, похоже, разослали на прочёс. В лесничестве остались караул, связь и те, кто должен был держать штаб до утра.
— Двое у ворот, — шепнул Сидоров. — Один у пулемёта. Собаки? Здесь есть собаки? Я не вижу!
Я прислушался и услышал, что да, был лай, но он доносился с западной стороны, далеко. Видимо, там были обходчики с собаками. И если они шли по часовой стрелке, то… у нас было время.
— Может, десять минут, может, больше, — сказал я. — Я не знаю. Во дворе их нет, но у обходчиков — сто процентов есть!
— Прискорбно, — Тарасов вытер лицо рукавом. — Что делать-то будем?
Я просто молча достал нож. Тарасов сделал то же самое, а Сидоров снял МР‑40 с предохранителя, но держал стволом вниз, на ремне, чтобы, не дай бог, не зацепить.
— Я иду первым, — сказал я. — Тарасов — за мной. Сидоров, держи трубу и отход… если мы не вернёмся через десять минут, уходи! Если вернёмся, идём дальше, но уже втроём!
— Командир… — только было начал ефрейтор, но я тут же его осадил:
— Это не обсуждается. Если через десять минут нас не будет, значит, мы мертвы или в плену! Сразу же уходишь и бежишь докладывать Зыкову, дабы тот уводил колонну!
Сидоров посмотрел на меня с таким выражением лица, что было понятно: идея ему не нравится, но он всё равно кивнул, ибо понимал: люди, которые нас ждали, имеют право на жизнь.
Мы двинулись. Я шёл первым, пригнувшись, вдоль стены сарая. Тарасов плёлся за мной, в трёх шагах. Мы вышли из‑за штабеля и скользнули в тень у бочки. А там нас дожидался спящий пулемётчик. У немца была запрокинута голова, рот приоткрыт, грудь поднималась ровно и медленно. Каска съехала на левое ухо. Рядом, на ящике, лежала винтовка. Метрах в десяти у ворот были ещё два врага. Один курил, второй сидел на ящике, привалившись спиной к мешкам. Между ними горела керосиновая лампа на столбе.
Я тронул Тарасова за локоть. Он понял без слов. Я показал ему на пулемётчика. Он кивнул.
Тарасов двинулся к спящему. Шаг, второй, третий. Я стоял у бочки и смотрел на ворота. Курильщик повернулся к напарнику, сказал что‑то, бросил окурок и наступил на него. В этот момент Тарасов закрыл пулемётчику рот левой ладонью, а правой ударил ножом в висок. Голова немца дёрнулась, тело обмякло. Тарасов удержал его, мягко опустил на мешки и вытащил из‑под него ремень. Винтовку прислонил к ящику. Пулемёт не трогал.
Я подошёл.






