ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках? Диверсант. Том 4 Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках? Глава 1 Глава 1 Кузьмин умер на рассвете. Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина. Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место. Опять. Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело. Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставало

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

За первой дверью разговаривали два немца… и, судя по интонации, они были пьяны. Плюс ко всему, слышался звон стаканов и попахивало перегаром.

— Двое, — шепнул я на ухо Тарасову. — Первая дверь.

— Убираем их?

— Разумеется! Только я иду первым, ты за мной. Слушай, — прошептал я на ухо Сидорову. — Ты следишь за лестницей, никто не должен подниматься или спускаться. Понял? Убивать ножом. Если их больше двух, сам понимаешь, придётся шуметь.

Сидоров кивнул и встал у лестничного марша, прижавшись к стене.

Я подошёл к первой двери, приоткрыл её ещё на палец и заглянул. Комната была кухней: длинная, с печью, столом и лавками. На столе у врагов лежал хлеб, сало, жестянка со шнапсом и два стакана. У меня аж в животе забурчало от запаха…

У печи, спиной к двери, стоял один немец — здоровый, в расстёгнутой гимнастёрке, подштанниках и сапогах. Он помешивал что‑то в котелке. Второй сидел за столом, пил, и лицо его было красное, одутловатое. Карабин стоял в углу, прислонённый к печи. Пистолет — на столе, у локтя пьющего.

Я поднял руку, показал жест Тарасову, мол, идём, и толкнул дверь. Она даже не скрипнула, но здоровый у печи тут же обернулся. Он увидел меня и открыл рот. Не заорал, а охренел, как мне показалось, но этого мне было достаточно. Я вбежал в помещение, ногой ударил его в колено, и на этом его жизнь окончилась. Он согнулся от боли, и в ту же секунду нож вошёл ему под подбородок.

Он умер мгновенно, без звука, только из горла вырвалось бульканье. Я принял его тело на плечо и опустил на пол.

Второй, который сидел за столом, даже не крикнул. Он прохрипел что-то про русских свиней и потянулся к пистолету. Но он был пьян и очень медлителен. Так что действия Тарасова были в разы быстрее. Он перехватил его запястье и ударил ножом в глазницу.

Я вытащил нож из тела первого, вытер о его гимнастёрку. Осмотрелся. Кухня. На плите кипел котелок с кашей. На столе — недоеденный хлеб, огрызок сала, карта с какими‑то пометками. Я взял карту, сложил и сунул за пазуху. Затем посмотрел на еду… и не сдержался.

Разорвал на три куска хлеб, разрезал сало на три части, протянул один кусок Тарасову, второй запихнул себе в глотку. Пистолет убрал себе за пазуху. Пригодится. Но вот осматривать убитых не стал, времени не было.

— Наверх, — сказал я, и когда мы вышли, Сидоров не сразу понял, что я ему пытался протянуть. Но пищу принял с благодарностью.

Лестница была деревянной, и каждая ступенька скрипела. Я ставил ногу на ребро доски, у стены, где скрипа было меньше. Тарасов шёл за мной шаг в шаг. Сидорова оставили внизу, у подножия.

На втором этаже был коридор с тремя дверями. Две были закрыты, одна приоткрыта, и из‑за неё шёл свет и слышался голос… тот, сука, самый! Он говорил что-то кому-то очень быстро, отрывисто. Я разобрал слова: «Brücke», «post», «K‑41». Он говорил про нас.