ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках? Диверсант. Том 4 Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках? Глава 1 Глава 1 Кузьмин умер на рассвете. Костя вынес из сруба жестянку с тёмной водой, выплеснул под корни и вернулся с чистой. В дверях остановился, прижав кружку к груди. По тому, как он смотрел мимо меня, я всё понял раньше, чем Даша убрала руки с шеи Кузьмина. Она сидела у нар на коленях. Всю ночь меняла мокрые тряпки, поила его с ложки, растирала ступни. Ерёмин лежал в соседнем срубе под шинелью; теперь рядом с ним появлялось второе место. Опять. Даша накрыла Кузьмина до подбородка, потом до лица. Поднялась не сразу: сначала упёрлась ладонями в край нар, словно ждала, что ноги вспомнят, как держать тело. Я вышел к порогу и сел на нижнее бревно. Лазарет был её. Последнее слово там тоже её. А мне оставало

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тарасов стоял над телом, вытирая нож о штанину.

— Часовые, — шепнул я.

— Вижу.

Курильщик отвернулся. Второй всё так же сидел, привалившись к мешкам. Я двинулся к ним, прижимаясь к стене, считая про себя, сколько шагов осталось. Курильщик стоял ко мне спиной, второй — вполоборота… и целью у меня был именно первый, он был ближе, и он стоял, что давало мне преимущество: если начнётся возня, сидящий человек встанет не сразу. Я подошёл ещё ближе, и когда между нами оставалось всего три шага, рванул на него.

Левой рукой схватил его за воротник, второй рукой ударил ножом в основание черепа, снизу, под углом, туда, где позвоночник соединяется с черепом. Лезвие вошло мягко, как в масло. Курильщик дёрнулся, его руки схватили воздух, и я принял его вес на себя, прижав к себе, обхватив грудь. Нож провернул и вытащил. Горячая кровь хлынула мне на рукав, на живот, на ноги. Я удержал тело и мягко опустил его на землю.

Второй немного поздновато поднял голову, он увидел меня, его рот только было открылся, и я успел заметить, что у него были светлые усы. И в следующее мгновение Тарасов обрушил ему на голову какой-то камень. Удар был такой силы, что я услышал хруст. Тарасов ударил ещё раз, для верности. Немец обмяк и сполз с ящика.

Я вытер нож о куртку убитого, посмотрел на брошенный Тарасовым камень и про себя усмехнулся. А тот уже тащил тело сидящего к стене, в тень. Я взял второго за ноги, и мы уложили обоих вдоль мешков, лицом вниз. Сверху набросили рогожу, которая валялась у ящиков.

— Чисто, — шепнул Тарасов.

Я кивнул. Мы стояли у ворот, и перед нами был пустой двор. Блокпост с этой стороны был пуст. Пулемёт на мешках смотрел наружу, во тьму. Собачий лай доносился с противоположной стороны, и он стал ещё ближе. Я повернулся к зданию, осмотрел его… и обратил внимание на свет. На первом этаже он горел в двух окнах — левом и правом. На втором, в одном, крайнем, и там был тот самый силуэт, который я видел в бинокль.

— Сидоров, — я обернулся к трубе. Сидоров стоял у выхода, вжавшись в стену. — Двор чист, пошли.

Сидоров выбрался тихо, по‑кошачьи. Он окинул двор взглядом, увидел рогожу, под которой угадывались тела, и кивнул, оценив нашу работу.

— Внутрь, — сказал я. — Через заднюю дверь, но, парни, аккуратнее, в окнах могут нас увидеть!

Мы пересекли двор, прижимаясь к стене. Задняя дверь лесничества была деревянной, с громоздким засовом. Но засов был откинут, ибо немцы чувствовали себя здесь в безопасности. Дверь скрипнула, и я замер. Никто не вышел, никто не окликнул. Я толкнул дверь шире и вошёл.

Внутри пахло печным теплом, махоркой и кожей. Мы оказались в сенях — узком коридоре, тёмном, без окон, где слева была лестница наверх, справа две двери. Причем одна была приоткрыта, оттуда шёл свет и слышались голоса. Вторая — закрыта.

Я прислушался.