Голос у него был громкий, сильный, несколько носовой; ирландский язык, на котором он пел, – должно быть, коннемарский ирландский, подумала Эйлиш, в монастыре Милосердия работал преподаватель из Голуэя, говоривший с таким же акцентом. Каждое слово выводилось певцом отчетливо и медленно, а вот в его трактовке мелодии проступали буйство и дикость. Впрочем, слова Эйлиш разобрала, лишь когда он добрался до припева:Ma bhionn tu liom, a stoirin то chroi[5] . Выпевая эти строки, певец смотрел на нее – гордо, почти властно. Все в зале молча слушали. Куплетов было не то пять, не то шесть; слова песни звучали невинно и обаятельно; закрывший глаза и прислонившийся спиной к стене певец нисколько не походил на старика, сила его голоса и мастерство исполнения – вот что было самым главным. И всякий раз, доходя до припева, певец бросал на Эйлиш взгляд и сбавлял темп, отчего мелодия звучала еще чудеснее, а затем опускал голову, словно давая понять, что он не просто выучил эту песню, но искренен в каждом ее слове. Эйлиш понимала, как грустно ему будет, как грустно будет и ей, когда песня закончится, припев прозвучит в последний раз, певец поклонится публике и вернется за стол, уступив место другому исполнителю, и она тоже возвратится на свое место.
Вечер тянулся и тянулся, некоторые из гостей уже спали, некоторым пришлось помогать добраться до туалета. Мисс Мерфи заварили побольше чаю, подали рождественский кекс. Как только пение закончилось, гости стали один за другим подходить к отцу Флуду, обеим мисс Мерфи и Эйлиш, благодарить их, желать им счастливого Рождества и, отыскав свои плащи, удаляться в ночь.
Когда же разошлось большинство гостей и остались лишь те, кто, судя по всему, изрядно захмелел, отец Флуд сказал Эйлиш, что она может уйти, если ей хочется, он попросит обеих мисс Мерфи проводить ее до дома миссис Кео. Эйлиш ответила, что не стоит, она привыкла возвращаться домой в одиночестве, да и в любом случае эта ночь будет спокойной. Она пожала руки обеим мисс Мерфи и отцу Флуду, пожелала им счастливого Рождества и вышла на темные пустые улицы Бруклина. Надо будет, думала она, сразу же подняться к себе, не заходя на кухню. Ей хотелось лечь в постель и перед тем, как заснуть, мысленно перебрать все события этого дня.
Часть третья
Часть третья
В январе Эйлиш, направляясь по утрам на работу, тряслась от лютого холода. Как бы споро она ни шагала, какие бы толстые носки ни надевала, а все равно в «Барточчис» влетала прозябшей. Люди на улицах были одеты так, точно боялись показаться друг другу, – плотные пальто, шарфы, шапки, перчатки, ботинки. Эйлиш заметила, что, выходя на улицу, они закрывают шарфами или кашне даже рты и носы. Видны были только глаза, выражавшие страх перед холодом, отчаяние перед ветром.






