ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Хорошо знавший Высоцкого писатель и сценарист Эдуард Володарский называл Владимира Семеновича «азартным и увлекательным рассказчиком», «напичканным замечательными историями, как новогодний мешок подарками». Большая часть этих историй превращалась в стихи или песни, но некоторые требовали реализации в прозе. Но о чем бы ни писал Высоцкий – о паре, что познакомилась одной штормовой ночью на пляже в Югославии, о том, как правильно отвечать на предложение сыграть в шахматы, или о том, у кого, когда и каких жертв требует искусство, – делал он это ярко, образно и с юмором. В это издание вошла проза Высоцкого, в том числе повесть «Роман о девочках» и два киносценария: «Как-то так все вышло» и «Где центр?». Большая часть этих произведений была впервые опубликована уже после смерти великого артиста.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я тебе такое послабление сделаю! Всю жизнь твою поганую лагерную помнить будешь.

Николай промолчал тогда, после карцера, к тому же у него назавтра суд назначен был. Он попросил только, миролюбиво даже:

– Тамаре привет передайте. И все. И пусть на суд не идет.

Максим Григорьевич ничего передавать, конечно, не стал. А на другой день Коллегу увезли, и больше он его не видел и не вспоминал даже. И вдруг вот он – как снег на голову – с коньяком да с другом, как ни в чем не бывало попивает и напевает:

Снег скрипел подо мной, поскрипев, затихал, И сугробы прилечь завлекали. Я дышал синевой, белый пар выдыхал, — Он летел, становясь облаками!

– Что думаешь делать, если, конечно, не секрет? – Спросил максим Григорьевич. – На работу думаешь – или снова за старое?

– За какое это старое? Я работал, Максим Григорьевич, я рекламу рисовал, а драка та – случайная. Играли в «петуха» во дворе. Один фраер хорошо разбанковался – третий круг подряд всех чешет, на кону уже по двести было, ну и я, хоть и выпимши, вижу – передергивает он. Я карты бросил и врезал ему, надел на кумпол. Он кровью залился. А парень оказался цепкий да настырный. Так что мы еще с ним минут десять разбирались, а пока милиция подоспела – соседи. Стали вязать. А я вашего брата недолюбливал, – извинился Колька, – теперь люблю больше себя, а тогда дурной был – не понимал еще, что власть надо любить, и бить ее – очень даже глупо. Ну и, конечно, милиции досталось. Вот, так что драка эта – дурацкая, и срок схлопотал я ни за что. Да что теперь об этом! Это быльем поросло.

А ямщик молодой не хлестал лошадей, Потому и замерз, бедолага, —

пропел Колька продолжение песни, из которой выходило, что, если бы ямщик был злой и бил лошадей, он мог бы согреться и не замерз бы – и не умер. Так всегда, дескать, в несправедливой этой жизни – добрый да жалостливый помирает, а недобрый да жестокий живет.

Песня Максиму Григорьевичу показалась хорошей, и странно напоминала она песни Сашки Кулешова – артиста и вчерашнего собутыльника. Опять засосало у него под ложечкой от досады за давешнее хвастовство, и, отгоняя ее, досаду, Максим Григорьевич спросил для приличия, что ли, у Толика – дружка Колькиного, который во все продолжение разговора только лыбился и подливал:

– А ты чем занимаешься?

– Я-то? Я – пассажир.

– А-а… – протянул Максим Григорьевич, хотя и не понял. – Кто-кто, говоришь?

– Пассажир! По поездам да такси. Работа такая – пассажир.

Максим Григорьевич недоверчиво так взглянул на него, но, решив не показать виду, что он такой профессии не знает, больше спрашивать не стал. Ну их к дьяволу – народ коварный да подковыристый, – нарвешься опять на розыгрыш какой-нибудь и посмешищем сделаешься.