Потом были другие разы, были и другие, совсем еще девчонки. Их заволакивали в тир насильно, они отдавались из-за боязни и потом плакали, и Кольке их было жалко.
Когда стал он постарше, появились у него женщины и на несколько дней и дольше, был у него даже роман с администраторшей кинотеатра, где он работал. Администраторша была старше его лет на десять – крашеная, яркая такая блондинка. Николаю она казалась самым верхом совершенства и красоты, и, когда она оставила его, презрев ради какого-то циркача – гонщика по вертикальной стенке, – он чуть было с собой не кончил, Колька. А он мог. Но не стал. А напротив даже, подошел как-то к окончанию аттракциона с явным намерением покалечить циркача, а потом заглянул в павильон – сверху, откуда все видно, – и так был потрясен и ошарашен, что не дождался гонщика, а просто ушел.
Эти и другие истории вспоминались и мелькали в глазах его, когда отдыхал в бараке на нарах в старом, еще не переоборудованном лагере под Карагандой. Эти и другие, но чаще всего и дольше всего всплывало перед ним красивое Тамаркино лицо, всегда загорелое, как в тот год, после лета, когда все у них случилось. Он и подумать никогда не мог, что будет вспоминать и тосковать о ней, даже рассмеялся бы, если бы кто-то предсказал подобное. Но у всех его друзей и недругов вокруг были свои, которые, как все друзья и недруги надеялись, ждали их дома. Была эта всеобщая жадная и тоскливая необходимость верить в это – самое, пожалуй, главное во всей этой пародии на жизнь, на труд, на отдых, на суд.
И глубокое Колькино подсознание само выбросило на поверхность прекрасный Тамаркин образ и предъявляло его каждую ночь усталому Колькиному мозгу, как визитную карточку, как ордер на арест, как очко «6–7—8». И Колька свыкся и смирился с образом этим назойливым и даже не мог больше без него, и если б кто-нибудь теперь посмеялся бы над этими сантиментами – Колька бы прибил его в ту же минуту. И лежал он с закрытыми глазами – и стонал от тоски и бессилия. Но ни разу не написал даже, ни разу не просил никого ничего передать, хотя все, кто освобождался раньше, предлагали свои услуги:
– Давай, Коллега, письмо отвезу. – Кольку в лагере уважали за неугомонность и веселье. – Чего мучаешься? Писем не ждешь и не получаешь! Помрешь так!
– Ничего, – отвечал он, – приеду – разберемся.
Писем он, и вправду, не получал, даже сестрам запретил настрого писать, а дружки и не знали, где он, да и Тамара тоже.
А сейчас сидит он в ее доме и не спрашивает у отца ее – из самолюбия, что ли, – ничего о ней. Пьет с ним, с Максимом Григорьевичем, да перекидывается не значащими ничего фразами и напевает.






