ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Хорошо знавший Высоцкого писатель и сценарист Эдуард Володарский называл Владимира Семеновича «азартным и увлекательным рассказчиком», «напичканным замечательными историями, как новогодний мешок подарками». Большая часть этих историй превращалась в стихи или песни, но некоторые требовали реализации в прозе. Но о чем бы ни писал Высоцкий – о паре, что познакомилась одной штормовой ночью на пляже в Югославии, о том, как правильно отвечать на предложение сыграть в шахматы, или о том, у кого, когда и каких жертв требует искусство, – делал он это ярко, образно и с юмором. В это издание вошла проза Высоцкого, в том числе повесть «Роман о девочках» и два киносценария: «Как-то так все вышло» и «Где центр?». Большая часть этих произведений была впервые опубликована уже после смерти великого артиста.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Потом были другие разы, были и другие, совсем еще девчонки. Их заволакивали в тир насильно, они отдавались из-за боязни и потом плакали, и Кольке их было жалко.

Когда стал он постарше, появились у него женщины и на несколько дней и дольше, был у него даже роман с администраторшей кинотеатра, где он работал. Администраторша была старше его лет на десять – крашеная, яркая такая блондинка. Николаю она казалась самым верхом совершенства и красоты, и, когда она оставила его, презрев ради какого-то циркача – гонщика по вертикальной стенке, – он чуть было с собой не кончил, Колька. А он мог. Но не стал. А напротив даже, подошел как-то к окончанию аттракциона с явным намерением покалечить циркача, а потом заглянул в павильон – сверху, откуда все видно, – и так был потрясен и ошарашен, что не дождался гонщика, а просто ушел.

Эти и другие истории вспоминались и мелькали в глазах его, когда отдыхал в бараке на нарах в старом, еще не переоборудованном лагере под Карагандой. Эти и другие, но чаще всего и дольше всего всплывало перед ним красивое Тамаркино лицо, всегда загорелое, как в тот год, после лета, когда все у них случилось. Он и подумать никогда не мог, что будет вспоминать и тосковать о ней, даже рассмеялся бы, если бы кто-то предсказал подобное. Но у всех его друзей и недругов вокруг были свои, которые, как все друзья и недруги надеялись, ждали их дома. Была эта всеобщая жадная и тоскливая необходимость верить в это – самое, пожалуй, главное во всей этой пародии на жизнь, на труд, на отдых, на суд.

И глубокое Колькино подсознание само выбросило на поверхность прекрасный Тамаркин образ и предъявляло его каждую ночь усталому Колькиному мозгу, как визитную карточку, как ордер на арест, как очко «6–7—8». И Колька свыкся и смирился с образом этим назойливым и даже не мог больше без него, и если б кто-нибудь теперь посмеялся бы над этими сантиментами – Колька бы прибил его в ту же минуту. И лежал он с закрытыми глазами – и стонал от тоски и бессилия. Но ни разу не написал даже, ни разу не просил никого ничего передать, хотя все, кто освобождался раньше, предлагали свои услуги:

– Давай, Коллега, письмо отвезу. – Кольку в лагере уважали за неугомонность и веселье. – Чего мучаешься? Писем не ждешь и не получаешь! Помрешь так!

– Ничего, – отвечал он, – приеду – разберемся.

Писем он, и вправду, не получал, даже сестрам запретил настрого писать, а дружки и не знали, где он, да и Тамара тоже.

А сейчас сидит он в ее доме и не спрашивает у отца ее – из самолюбия, что ли, – ничего о ней. Пьет с ним, с Максимом Григорьевичем, да перекидывается не значащими ничего фразами и напевает.