Так те прилетят, смотрят: школы, и нет никаких там клиник для душевнобольных. Ну и хорошо. И начнут жить припеваючи, потому что, раз нет клиник – значит, не будет и душевнобольных. Ибо все начинается со здания. Построили здание – надо же его кем-то заселить! Глядь – человек идет, на ходу читает; хвать его – и в смирительную: не читай на ходу, читай тайно. На ходу нельзя! Такой закон! Нарушил – пожалте, тюрьма, и надзиратели в белых халатах. Чисто, светло; а решетки на окнах – ничего, они ведь и в тюрьмах. Но ведь ты в тюрьму не хочешь! В настоящую!.. Не хочешь! А почему не хоч[ешь]? А? Потому что здание хуже, не нравится здание. А тут на школу похоже, все-таки ближе к науке. Вот прилетят они, и этого ничего не будет.
Нет! Жизнь без сна – основной закон построения нового об[щества] без безумия, но его – закон – еще не приняли.
Примут как миленькие: слишком много средств уходит… в космос. Вот что.
Люблю короткие рассказы и слова.
Один пришел к другому и ударил его [наотмашь]по лицу, и ушел. И тот даже не спросил за что. Наверно, было за что. И другой не объяснил, потому что, действительно, было за что. Он и дал.
Такой закон у людей: чуть что – в рыло, но никогда за дело. И еще слова: миф, блеф, треф, до, ре, ми, фа. Коротко и ясно. И никаких. Какая гармония, симметрия, инерция. Господи! До чего красиво.
Эпицентр… эпицентр… При чем тут эпицентр? А… Вспомнил. Просто, если что, надо ложиться ногами к эпицентру, ногами к эпицентру, лицом вниз – тогда, может, обойдется. Это – смотря, далеко ты или близко, высоко ты или низко, сухо или склизко, и есть ли ямка, лунка, норка. Японцы так и делали, но они все низкорослые. Ну и нация! Они печень ели вражескую, чтобы стать повыше ростом, называется «кимоторе». Но мы очевидная нация и печеней не едим. Нам нужно просто ногами к эпицентру – авось вынесет. Вынесло же, и сколько раз, черт побери! Русь, куда ж прешь ты?! Дай ответ. Неважно, говорит, авось вынесет, и вынесло, и пронесло, и несет до сих пор, и неизвестно, сколько еще нести будет.
– Вы слышали, вы слышали! Сегодня в седьмое привезли белогорячего, он повесился [в] Центросоюзе на бельевой веревке, а герой один из дома шестьдесят восемь, который на «газике» работает, – р-раз и снял аккуратно так, даже веревку не срезал – пожалел. Зачем резать, когда можно и не резать! Лежит сейчас теплый, говорят: известное дело – белая горячка, вот и теплый.
– А веревка где?
– Его же ею связали.
– Испортили все-таки, значит?
– Зачем портить? Целиком!
Почему, интересно, горячка всегда белая? Надо поменять. Это нам от прошлого досталось – от белогвардейщины. А теперь должна быть красная горячка. А то – белая.






