ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Восьмилетний император Иван остался один против многочисленных претендентов на престол Российской Империи. Пока в пограничных системах ещё догорают корабли, уничтоженные американскими и османскими эскадрами, новая война уже полыхает в сердце государства. Птолемей Граус, адмирал Дессе и имперские князья, самопровозгласившие себя истинными наследниками трона, бросают вызов юному самодержцу, пытаясь убрать его с дороги. Казалось бы, что может противопоставить неопытный мальчик закаленным в боях адмиралам-изменникам? Но история знает немало примеров, когда молодость и отвага побеждали опыт и циничный расчет. К тому же так ли неопытен маленький император, каким он на первый взгляд кажется?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— У меня друг-грек, — ответил я. — Он сказал бы, что лучший чай — тот, который наливаешь противнику, пока он считает твои корабли.

— Пусть ваш грек знает: адмирал-паша Османской Империи не торгуется. Он решает.

Бозкурт выпрямился. Голограмма над наручем — маленькая, голубоватая, мерцающая в красном свете чужого коридора — показала мне лицо человека, принявшего решение. Или сыгравшего его безупречно. Эта вторая мысль мелькнула и ушла — я хотел верить в первое.

— Я покину этот корабль и эту систему, — произнёс он, и каждое слово ложилось отдельно, как камень в кладку. — Не потому что вы заставили, контр-адмирал. Не потому что боюсь ваших фортов — я ничего не боюсь, кроме Аллаха и гнева моего султана. А потому что мой господин — Селим — не платил мне за русских политиков, не выполняющих обязательств. Ваш Граус обещал нам три системы и контрибуцию. Не дал ни того, ни другого. Вы правильно сказали договор не ратифицирован. Мне здесь делать нечего, — Он помолчал — и добавил тише, почти доверительно, словно делясь чем-то, чего не говорят врагам: — Знаете, что самое обидное в вашей стране, контр-адмирал? Не то, что вы воюете — это я понимаю. А то, что ваши политики не держат слово. Это… — он поискал слово, — некрасиво.

Каждое его слово было правдой.

— Но запомните, — его взгляд стал другим, и я это почувствовал даже через рябь полевой голограммы: нечто за гранью мимики, передающееся глаза в глаза, через любое расстояние. — Мы встретимся. В следующий раз я приду не по приглашению политика. И спрошу с вас за Юсуфа, которого убили при Тарсе. За моих янычар на этих палубах. За всё, что между нами ещё не посчитано.

Мне следовало ответить иронией — привычной, дистанцирующей, той, за которой я прятался от мира с шестнадцати лет. Но я посмотрел в лицо старого воина — и снял маску. Сознательно. Потому что этот человек заслуживал прямоты. И потому что маска не помогла бы: он видел сквозь неё.

— Буду ждать, адмирал-паша.

Бозкурт смотрел на меня — секунду, две. Кивнул — тяжело, с весомостью удара. Деактивировал проектор.

Пустой воздух. Тактический экран. Сотня красных точек — и ни одной, которая бы сейчас двигалась. Я посмотрел на эти красные точки и почувствовал, как узел в груди — тот, что стянулся при выходе из подпространства, — начинает распускаться.

Из динамика аварийной частоты «Паллады» донёсся голос Бозкурта — адресованный уже не мне, а Ермолову: короткий приказ по-русски, тяжёлые слова сквозь акцент. Отступление. Янычары уходили. На верхней палубе «Паллады» стихал последний отзвук чужого присутствия — слоями, как вода, впитывающаяся в песок: топот, голоса, далёкий лязг переходных рукавов.

Входящий вызов. «Паллада».

На экране — Хромцова. Тени под глазами, потемневший бинт на предплечье.

— Васильков.