ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Восьмилетний император Иван остался один против многочисленных претендентов на престол Российской Империи. Пока в пограничных системах ещё догорают корабли, уничтоженные американскими и османскими эскадрами, новая война уже полыхает в сердце государства. Птолемей Граус, адмирал Дессе и имперские князья, самопровозгласившие себя истинными наследниками трона, бросают вызов юному самодержцу, пытаясь убрать его с дороги. Казалось бы, что может противопоставить неопытный мальчик закаленным в боях адмиралам-изменникам? Но история знает немало примеров, когда молодость и отвага побеждали опыт и циничный расчет. К тому же так ли неопытен маленький император, каким он на первый взгляд кажется?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Мины! Смотреть под ноги!

Ермолов сам увидел третью — по тусклому блику индикатора у стены — и выбил прикладом, отшвырнув вниз. Взрыв — далёкий, безвредный. Четвёртую нашёл Тарасов. Пятую — морпех, имени которого капитан не знал. Парень просто наступил на неё и остался лежать.

Через минное поле — наверх — и в огонь.

Пятнадцать бойцов охраны ждали за укреплением из нимидийских щитов — полукругом, перекрывая выход из шахты. Гранатомёты. За щитами — стрелки с винтовками, а за стрелками — резерв с ятаганами наготове, для ближнего боя, который здесь, в тесноте верхнего яруса, был неизбежен.

Ермолов увидел стволы, направленные вниз, — и за секунду до залпа:

— В стены! Прижаться!

Две гранаты прошли над головами и рванули на ступенях позади. Осколки прошли по шахте, как картечь. Кто-то вскрикнул — коротко, с обидой, как кричат от неожиданной, несправедливой боли.

— Ответный!

Три гранатомёта русских ответили — поверх укрепления, за заслоны. Взрывы разметали обломки — и в брешь ворвались морпехи. Охранники встретили их щитами — нимидийская сталь, способная выдержать прямое попадание винтовочного заряда, — и выстроились в линию, которая не гнулась и не ломалась. Морпехи наваливались — по двое, по трое на каждый щит, — а из-за спин щитоносцев стрелки били поверх кромки, в визоры, в открытые плечевые стыки. Выучка. Десятилетия абордажей вбили в этих людей рефлексы, которые работали даже тогда, когда всё уже было решено.

Тарасов обошёл по боковому проходу — нашёл щель между укреплением и переборкой, протиснулся с четырьмя бойцами, ударил в спину. Линия дрогнула. Морпехи с фронта навалились — и линия лопнула. Бой рассыпался на дюжину схваток — два на одного, три на одного, — каждая из которых была жестокой, грязной, без красоты: столкновение людей, решивших стоять, с людьми, решившими пройти.

Один из охранников — широкоплечий, с повреждённым визором, через трещину в котором виднелся тёмный глаз — дрался одновременно с двумя морпехами, удерживая одного щитом, другого — клинком. Кромка рассекла «ратнику» наплечник, прошла дальше, чиркнула по шлему — искры, скрежет, — и морпех отшатнулся. Второй воспользовался секундой и ударил штыком снизу, под мышку. Охранник согнулся, выронив щит, и третий морпех, подоспевший сбоку, добил ударом приклада.

Семь минут. Каждая из этих минут стоила обеим сторонам дороже, чем часовая перестрелка в открытом космосе. В тесноте, в дыму, при мерцании аварийных ламп люди резали, кололи, стреляли, бились прикладами, шлемами, кулаками. Охранники стояли. Каждый метр обходился в тела с обеих сторон.

Но русских было больше. И русские несли в каждом ударе то, чего нельзя ни натренировать, ни подавить: память о «Палладе». О товарищах, погибших под этими же клинками.