— Это почему, и куда ты меня ведешь?
— На кладбище.
— Зачем?
— Могилу закопаем.
Сонька замерла, я продолжала идти вперед, не обращая на нее внимания. Она догнала меня вприпрыжку и, заглядывая в глаза, спросила:
— Придумала чего?
— Ничего не придумала.
— А зачем закапывать, Греточка?
— Не знаю. Если кого любопытство одолеет, пусть тоже лопатой помашет, как мы.
— Вот ты всегда так. Задумаешь что-то и молчишь, а я не в курсе. Я ведь тоже знать должна.
— Те, что его закопали, вернуться могут.
— Зачем?
— Да откуда я знаю? Памятник поставить. А могила разрыта. Понравится им это?
— Думаю, нет. Для чего-то они ее зарывали.
— Точно. Вот и оставим, как было.
— А Максимыч?
— Пусть доносит органам. Приедут, разроют, а там ничего, ему ж еще и достанется.
— А ведь точно, Гретхен. Я ж знала, ты умная, не дашь пропасть. В тюрьму-то уж больно не хочется.
Мы обошли кладбище и, не заметив ничего подозрительного, принялись за работу.
Все приходит с опытом: закончили минут за пятнадцать. И домой заспешили. Труды тяжкие и обильная выпивка свое дело сделали: спать очень хотелось.
Проснулась я оттого, что Сонька трясла меня за плечо.
— Ты чего? — испугалась я.
— Дождь, — и точно, за окном шел дождь, тихо постукивая в распахнутое окно.
— Дождь. — Это хорошо, — кивнула я, переворачиваясь на другой бок. Часы показывали одиннадцать, и вставать уже не было смысла.
— Эй, белокурая бестия…
— Ну…
— А дождик-то все следы смоет.
— Точно.
— И собачка после дождя ничего не найдет?
— Не найдет.
— Есть все-таки Бог на свете, — обрадовалась Сонька. — Я всегда говорю, должна быть какая-то справедливость. Вот мы, к примеру, старались, выкапывали, хотели человека спасти…
— И влезли в дерьмо по самые уши…
— Да, то есть нет. Я имею в виду, что мы ведь доброе дело сделали, а добрые дела должны учитываться.
— Где?
— Ну, я не знаю… Характер у тебя, Греточка. Начнешь с тобой по-человечески говорить, так ты обязательно все испортишь.
— Я больше не буду. Говори. — Мне было ясно, что это единственный способ отвязаться от подружки и опять уснуть. Сонька развивала свои идеи вселенской справедливости, а я дремала, а потом и вовсе крепко уснула. Правда, ненадолго. Дождь перешел в ливень, в небе загремело, заполыхало, а Сонька принялась выть. Грозы она до смерти боится, утверждает, что в детстве ее молнией ударило, я думаю, даже не один раз.
— Сунь голову под подушку, — посоветовала я. Сонька сунула и при каждом раскате грома тихо скулила. Кого хочешь разжалобит. Я стала ее утешать и по плечу поглаживать. Тут она голову подняла и вдруг стала бледнеть.
— Ты чего? — испугалась я.
— Слышишь?
— Что, гром?
— Нет. В чулане кто-то ходит.
— Да кто там ходит?
— Он…
— Дурища, как он ходить-то может? Мы его у амбара зарыли.






