Конечно, я не такая умная, как ты, может быть, я даже совсем неумная…
— Дура, что ли?
— Может, дура, — согласилась Сонька, — но кое-что я понимаю: мы должны все держать под контролем, — нашла она нужную фразу и так обрадовалась, что и я начала радоваться из чувства солидарности: детская радость в глазах дорогой подруги была умилительна.
— Чего ты хочешь? — спросила я.
— Поживем праздники, картошку посадим, за дедом присмотрим, не начудил бы…
А если органы, так хоть будем знать. А?
Если Сонька что-то вбивала в голову, это навеки, она всегда твердо стояла на своем, хотя вокруг хватало стульев, чтобы сесть.
Я махнула рукой — остаемся.
При всем Сонькином желании сажать картошку после такого ливня было невозможно. Весь день мы валяли дурака. К вечеру, когда заметно подсохло, Максимыч объявился, задумчивый и явно обеспокоенный.
— Ты чего как пришибленный? — поинтересовалась Сонька.
— На кладбище ходил.
— Опять? Чего тебе неймется?
— Как же… любопытно.
— У меня был любопытный знакомый, так на днях схоронили.
— Сонька, закопали ее.
— Кого? — очень натурально испугалась она.
— Ну, яму эту.
— Кто ж ее закопал?
— Откуда мне знать? Пошел сегодня взглянуть, а ее и нет вовсе. А после дождя и место не найдешь, будто корова языком слизнула.
— Ну и что? Нужна тебе яма?
— Как же, Софья, что-то ведь здесь не так.
— Я тебе говорила и еще повторю, помалкивай ты об этом. Далась она тебе.
— Надо бы все-таки сообщить куда следует.
— Сообщи. Яма у него пропала. Была и нету. Засмеют на старости лет. Давай-ка за стол. За картошку денег не взял, так хоть выпьем.
Максимыч не отказался. Часов в десять мы отнесли его на родной диван.
— Ну и что? — съязвила я. — Так и будем человека спаивать?
— А что делать прикажешь? Как бы его от этой глупой мысли избавить? печалилась Сонька.
Два следующих дня мы сажали картошку и спаивали соседа. Такая щедрость со стороны Соньки кого угодно насторожила бы, но Максимыч, похоже, и подумать не мог, что в голове соседки, которая росла на его глазах, могут завестись черные мысли. Однако, несмотря на систематическое спаивание, забота о появившейся, а затем пропавшей яме его не оставляла. Он упорно вспоминал ее, доводя Соньку до отчаяния. К моей радости, праздники кончились, пора было возвращаться домой.
— Я с тобой, — заявила Сонька.
— А как же лето аристократки?
— Какое лето, когда он возле амбара лежит. Продам к чертям собачьим эту дачу.
— А Максимыч? Не получит поллитровки и в органы кинется.
Сонька заскучала.
— Все равно, одна я здесь не останусь.
Я только вздохнула.
Мы вернулись в город. Привычные дела отвлекли от мыслей о ночном приключении, и я заметно успокоилась. На День Победы я сбежала от Соньки к друзьям в Загорск, и мы неделю не виделись, хотя она звонила с завидной регулярностью.






