Он смотрел этот фильм в Париже как раз перед тем как попал сюда. Билетерша, которая с ума по нему сходила, тайком провела его в темный зал после начала сеанса. Правда, когда фильм вышел, Озене было всего-навсего девять лет, и он был не из Парижа, а из Бреста. Но никто не осмелился возразить.
Всякий раз, как мы выходили за пределы колонии, Козел навязывал нам свое безмолвное присутствие. Пенсне, костюм-тройка, крахмальный воротничок с отогнутыми уголками, шелковый галстук, коричневые бархатные гетры – он напоминал всем, что повсюду на острове воплощает собой закон и порядок.
Выйти за ворота – всегда счастье. Даже ради того, чтобы оказаться на ферме. За стеной – узкая дорога, дикие травы, море, тень крепости, запахи, краски, огни свободы.
– Маршируйте так, чтобы вас в Локмарья было слышно! – заорал Шамо.
И принялся печатать шаг, точно на параде. За ним рванули Ле Гофф и Ле Росс, а мы – следом за ними, размахивая руками. Отряд негодяев. Я состроил уголовную рожу. Берет надвинут на глаза, все пуговицы застегнуты, башмаки начищены. По городу мы шли, нахмурив брови, стиснув челюсти и презрительно поджав губы. Мы – колонисты. Это мы обворовываем богачей, грабим их квартиры, крадем рыбацкие лодки. Шалопаи. Сорная трава. Сброд. Прячьте, дамочки, ваших дочек, ваши кошельки и драгоценности. По вашему городу шествуют отбросы человечества. Впрочем, все это написано в газетах. Каждая статья про исправительную колонию – что смертный приговор. Не заведению, а его заключенным. Как пропадет курица с заднего двора или мешок из двуколки – так газеты обвиняют От-Булонь. А меня это устраивает. Я питаюсь их ненавистью. Упиваюсь страхом приличных людей, когда выхожу за ворота и иду к учебной лодке. Те, что постарше, отводят глаза или переходят на другую сторону. Наши ровесники готовятся к драке. Если хлюпик один, он отворачивается. Но, собравшись вместе, они на нас глазеют. Сидят на своих велосипедах и задирают нас. Не кричат, вообще ничего не говорят, но ухмыляются, как в кабаке, пялятся, как под конец танцульки, – словом, нарываются на драку. Если с ними подружка, они, смеясь, ее обнимают. Делают все напоказ. Напоминают нам, что они свободны, а мы за решеткой. Один раз парочка долго целовалась, пока мы шли мимо. Парень стоял к нам спиной, девица прислонилась к стене. И, не переставая целоваться, смотрела на нас. Его язык у нее во рту, а она нам в глаза заглядывает. Всем колонистам, от первого ряда до последнего. Когда мы прошли, парочка громко засмеялась, радуясь своей удачной шутке. А мне-то что. Волосы девушки, ее руки, сплетенные у него на затылке, ее блузка в цветочек, туфли с квадратными каблуками. Я ворочался по ночам, вспоминая, как она на меня смотрела.
Четыре километра строевым шагом. По городу, потом за город.






